Фрэнклин Хан сидел в кафетерии WCNQ с Кассией МакДермотт. Она только что отвергла его тридцать пятое предложение руки и сердца. Вскоре вошел доктор Илья Сорокин, чтобы съесть свой гамбургер в их компании, и положил конец спорам.

Хан был высокий нескладный мужчина с прозрачными глазами, из-за ранней лысины он выглядел старше своих тридцати трех лет. Он работал сценаристом телевизионного сериала в технологии мумкино «Корнзан Всемогущий». Он занимал это место по способностям – запершись в комнате с пишущей машинкой, он мог перемолоть неограниченное количество журнального чтива, радио– и телевизионных сценариев, подобно пауку, прядущему шелк.

Во второй половине дня ожидалось начало съемки первого эпизода второго сезона приключений Корнзана. Этот эпизод должен был войти в историю TV-MP. Мало того, что его придумали специально для трехмерного широкоэкранного стереофонического вещания высокого качества с двойной модуляцией, это было первое коммерческое применение консилинового гипноза для актеров.

В результате гипноза они начинали верить, что во время исполнения своих ролей действительно становятся персонажами, которых изображают. А тридцатиметровая змея, предусмотренная сюжетом, была настоящей тридцатиметровой змеей, выкормленной на гормонах из шестиметровой бразильской анаконды Ильей Сорокиным, открывателем консилина и владельцем «Лабораторий Сорокина». Это шоу подавалось сетью, к которой принадлежал канал WCNQ, как «Фестиваль двухтысячелетия» (то есть празднования 2000 года).

Кассия, высокая роскошная блондинка, спросила Сорокина:

– Как ваша милая маленькая змейка?

– Саша в порядке, спасибо, – сказал Сорокин, маленький человек с узким лицом и торчащей гривой седых волос. (Хан подумал, что «милая» – не совсем то слово для описания гигантской змеи.) – Я скормил ей трех овец, наколотых лекарствами, так что она добрая и сонная. Понадобились все рабочие на съемках, чтобы утащить ее на место.

– Эй, Сорокин! – послышался громкий голос. Мортимер Найт, менеджер программ мумкино, с редеющими волосами, прилепленными к черепу, вышел из столовой для начальства. – Ты знаешь, что ты сделал? Ты нас надул, вот что! Твоя чертова змея вовсе не тридцати метров в длину, как предусмотрено контрактом.

– Привет, Эго, – сказал Хан. – Какая язва у тебя на этот раз?

– Нет? – спросил Сорокин.

– Нет! – Игнорируя Хана, Найт шлепнул по столу. – Мы с Линдом измерили эту штуку стальной рулеткой, и она только двадцать девять метров семьдесят восемь сантиметров.

– Возможно, вы мерили Сашу по внутренней кривой?

– Нет, черт побери! Мы мерили по внешней кривой, абсолютно беспристрастно. Что скажешь?

Сорокин огляделся вокруг с выражением загнанного зайца и обнаружил ассистента менеджера по мумкино:

– О, мистер Джаффи!

Джаффи подошел вразвалку, весь в поту. Найт повторил свой рассказ.

– Что скажете, доктор? – спросил Джаффи.

Сорокин пожал плечами:

– Возможно, гормоны не сбалансированы. Я предупреждал мистера Найта, но он настаивал…

– Вот именно, черт побери! – взвыл Мортимер Найт. – WCNQ обеспечивает предельный реализм в развлечениях! Вы сказали, что можете это сделать. Мне говорили, что вы гений! После этого мне придется быть единственным гением здесь…

– Морт, – сказал Джаффи, – поскольку съемки начинаются сегодня, давай не будем ломать наше расписание из-за двадцати сантиметров змеи.

– Двадцати двух, – отметил Найт.

– Ну, я-то ненавижу змей, и я думаю, что, чем меньше анаконды, тем лучше. Пришли мне уведомление, если считаешь, что это так важно, я и разберусь с доктором Сорокиным.

Джаффи отошел, раскачиваясь как слон. Фрэнклин Хан смотрел на его спину со смешанными чувствами. Бен Джаффи был со всеми обходителен, но, когда дело касалось того, чтобы защитить кого-то в нижних эшелонах от тирании его необузданного подчиненного, Джаффи никогда не было рядом.

Поэтому режиссеры, ассистенты режиссеров, актеры, сценаристы, редакторы новостей, рабочие, реквизиторы, художники и другие сотрудники в подчинении Мортимера Найта корчились в хорошо оплаченном рабстве. Подразделение мумкино управлялось как завод с многочисленным персоналом, так же как кинематографическая студия в Голливуде в те далекие дни, когда Голливуд производил кинокартины для показа в кинотеатрах, куда люди приходили и платили за вход.

Найт взглянул на наручные часы:

– Что с вами не так, люди? Через три минуты начинается индоктринация, а вы тут попусту теряете время со своим кофе. Давайте!

Он огляделся вокруг и обнаружил Ремингтона Далласа, который играл Корнзана.

– Ремингтон! – завопил он. – Индоктринация!

Найт зашагал к выходу, другие повалили за ним. Кассия сказала негромко:

– Фрэнк, я не понимаю, как тебе удается так дерзко держаться с мистером Найтом.

– О, Морт считает высокомерие признаком гения, потому что он сам такой. С ним можно поладить, если оскорбить его раньше, чем он тебя.

* * *

В процедурной Фрэнклин Хан обнаружил, что Эйзенхауэр Линд, режиссер «Корнзана Всемогущего», опередил их. Медсестра вручила Сорокину желтые папки, содержащие медицинские записи Кассии МакДермотт и Ремингтона Далласа. Великий биохимик изучал их, хмурясь сквозь очки.

Линд, высокий, с крупным носом и соломенными волосами подхалим, спросил, слышал ли кто новый лимерик про бородатого старого бармена из Такера. Получив отрицательный ответ, он тут же процитировал стишок. Все рассмеялись, кроме Сорокина, который со всей серьезностью взял из рук медсестры пистолет для прививок и сказал:

– Закатайте шорты, пожалуйста.

Кассия и Даллас задрали шорты, чтобы обнажить наружную сторону бедра на десять сантиметров ниже бедренного сустава. Сорокин проверил пистолет, чтобы убедиться, что капсула с дозой консилина на месте. Затем он прицелился в бедро Ремингтона Далласа и потянул за курок. Послышался щелчок. Даллас моргнул и потер крошечную красную точку на ноге. Заряд консилина впрыскивался с высокой скоростью через кожу и начинал действовать, когда положено.

Сорокин перезарядил пистолет и повторил процедуру с Кассией МакДермотт.

– У вас есть час, чтобы одеться и загримироваться. После этого встречаемся здесь же, и я проведу индоктринацию.

– О́кей, – сказал Ремингтон Даллас.

Обе звезды вышли, за ними отправились и другие.

Даллас был боксером с некоторым опытом статиста в шекспировских пьесах. Невероятно мускулистый молодой человек, довольно беззлобный, что компенсировало почти полное отсутствие собственного соображения. Чистота покладистой личности делала его идеальным субъектом для актерской игры под воздействием консилиновой индоктринации. При отсутствии собственной индивидуальности он воспринимал гипнотические указания для исполнения почти любого эпизода роли и делал это с полным убеждением, не замутненным личными идиосинкразиями.

Хан последовал за Найтом и Линдом по длинным коридорам главного здания WCNQ к съемочной площадке.

– Потише, пожалуйста, – сказал Сорокин. – Саша нервничает. Она настроена против поедания людей…

– Как ты этого добиваешься? – спросил Хан. – Скармливаешь ей перед этим несколько крепких, таких вот как Эго?

– Нет, с помощью электрического шока. Но у змеи так мало способностей к обучению, что действенность очень ограничена. Большой заряд или испуг может стереть настройку.

Северное крыло здания было поделено на восемь площадок для съемок «Корнзана». Среди них островок джунглей, в которых должны были снимать сегодняшние сцены, участок пустыни, главная площадь города Джелибин и так далее.

Все протиснулись через кабели, обходя камеры и осветительные приборы, на площадку с джунглями. Кроме синтетической флоры тропического леса на ней имелись небольшие руины храма или святилища старшего бога Яка, поскольку Корнзан должен был спасать Лулулу. Почти касаясь носом хвоста, храм кружком опоясывала Саша. Взгляд Хана, пробежав по огромной чешуйчатой оливково-серой бочке с широкими пурпурно-коричневыми разводами, остановился на трех небольших, но приметных выпуклостях, которые повествовали о судьбе обколотых овец.

Сорокин подступился к Сашиной полутораметровой голове, чтобы поглядеть на свою любимицу. Змея лежала неподвижно.

– Не надо бояться, – сказал Сорокин. – Саша слишком велика, чтобы быть подвижной. Если она погонится за вами, просто убегайте. Она может перемещаться только в темпе неторопливой прогулки.

* * *

В процедурной же Фрэнклин Хан курил сигарету, ожидая своей очереди. Эйзенхауэр Линд приладил наушники на голову и запустил магнитофон. Послушав несколько минут, он спросил:

– Ты им сказал, чтобы не обращали внимания на камеры и операторов?

– Ага. И это тоже, – ответил Хан.

Внушаемым необходимо было задать выборочную нечувствительность к неуместным элементам сцены. Слишком большая интенсивность иллюзии, под которой они должны играть, могла вызвать у них психотический коллапс.

Найт снова ворвался в процедурную, за ним следовали Илья Сорокин, Кассия МакДермотт и Ремингтон Даллас. Кассия облачилась в своего рода урезанную версию костюма для Марди Гра, мерцающего блестками. Даллас был одет в сандалии и затейливую набедренную повязку. Упряжь из ремешков поддерживала тяжелый длинный меч и большой кинжал. Оба актера таращились вокруг, будто одурманенные, что было характерно для первой стадии консилинового транса.

По команде Сорокина актеры улеглись на кушетки. Эйзенхауэр Линд перемотал запись на начало. Сорокин надел наушники на головы обоих пациентов и включил обе записи. Устройства воспроизведения издавали слабое верещание, поскольку были запущены на четверной скорости.

На пленку было записано краткое изложение истории для актеров, в которой они были Корнзан и Лулулу, соответственно. Сага о Корнзане разворачивалась на воображаемой планете Антон, которая вращалась вокруг Солнца на том же расстоянии, что и Земля, но в другую сторону. Хан сначала назвал планету Антихон, по-гречески «противоземля», и использовал это название в разных фантастических сочинениях и научных исследованиях. Однако Найт решил, что три слога – это слишком много. «Антик» не пойдет, «Тихтон» звучало как торговая марка будильников, так что выбрали «Антон».

Корнзан был сыном одного из земных ученых, Джона Карсона, и его жены. Их космический корабль разбился во время первой экспедиции на Антон, погибли все, кроме младенца Корнзана, который провел детство среди древесных людей Эа. Раскачиваясь вместе с ними на ветвях, он развил колоссальные мышцы. Достигнув несокрушимой зрелости, он стал солдатом удачи у Джурка, злобного короля Джелибина. Однако поссорился с королем и влюбился в его дочь Лулулу.

После побегов и приключений предыдущих эпизодов Корнзан был готов спасти принцессу Лулулу из храма Яка, где жестокий Джурк оставил ее связанной в надежде, что Корнзан, пытаясь спасти ее, будет убит гигантской змеей.

* * *

Фрэнклин Хан развалился в кресле и смотрел на распростертую Кассию, предаваясь фантазиям, в которых она была его подружкой, а кушетка находилась в его собственной квартирке. Мортимер Найт перегнулся через него, чтобы поведать Эйзенхауэру Линду:

– Эй, у меня есть лимерик, который кроет твой:

Линд послушно засмеялся, но Сорокин зарычал:

– Заткнитесь!

– Никто меня не заткнет в моей собственной студии, – отрезал Найт.

– Ты же сорвешь индоктринацию, самовлюбленный болван!

– С чего это ты… – Найт перешел на обсценную лексику.

Оба сверкали глазами и рычали друг на друга сценическим шепотом.

– Эй, Эго, прибереги это на потом, – сказал Хан.

Линд добавил свой шепот в общие усилия утихомирить Найта.

– О́кей, – пробормотал Найт. – Как только закончим снимать сезон, этот парень выкатится из WCNQ с голым задом. Он и со змеей нас надул…

– Думаешь, я стал бы с тобой снова работать? – прошипел Сорокин. – Я что, похож на идиота? Погоди, пока я запущу свой новый препарат, и тогда вы все, ублюдки, останетесь без работы.

– А? Какой препарат? – спросил Найт.

– Сомнон-бета. С ним я буду индоктринировать не актеров, а зрителей. Одна лента Хана заменит всю аппаратуру в этом здании.

– Ты имеешь в виду, – сказал Фрэнклин Хан, – что ты уколешь зрителя, прогонишь ленту, а потом в оговоренное время он впадает в транс и ему снится шоу?

– Именно. Никаких актеров, съемочных площадок, инженеров, ничего. Потребитель сочиняет свою собственную историю в соответствии с указаниями на ленте. Он может быть участником или свидетелем. Впечатления гораздо живее, чем то, что можно увидеть на сцене или на экране.

– Ты скользкая гадюка… – начал Найт.

– Змеи вовсе не скользкие. Это будет всего лишь то, что ты заслужил, параноидальный мегаломаньяк.

– Ну, и кто теперь орет? – вопросил Найт. – Ты теперь заткнись!

Лента на диктофоне Кассии закончилась, и он остановился со щелчком. Диктофон Ремингтона Далласа тоже остановился. Сорокин коснулся пальцем губ и снял наушники.

Кассия и Даллас – или принцесса Лулулу и Корнзан Всемогущий, кем они себя теперь воображали, – поднялись и, пошатываясь, удалились. Остальные последовали за ними.

Лулулу отправилась прямиком на площадку с джунглями. Даллас растянулся на кушетке рядом со сценой и закрыл глаза. Около сцены стояли два других актера в костюмах: Роберт Гельбман в роли Джурка, с козлиной бородкой и усами в стиле Фу Манчу, и Уильям Харрис в роли его оруженосца Богара.

Крепыш Джаффи напыжился. Он посмотрел на Сашу, закрыл глаза, содрогнулся и решительно повернулся спиной к ползучему акселерату.

– Все тихо, – скомандовал Найт. – Мы готовы к прогону. Убирай ее, Эйзенхауэр.

Поверх тела Саши рабочие сцены поместили огромную стремянку, как ступеньки для перехода через изгородь. Роберт Гельбман (король Джурк) и Уильям Харрис (Богар) забрались по одной стороне стремянки и спустились по другой, так что оказались внутри круга, описанного туловищем Саши.

В это же время другая пара рабочих связала Лулулу канатом, стараясь не стянуть ее слишком сильно и не смазать ее грим. Когда они закончили, один из них пристегнул карабин на конце каната к упряжи героини. Двое других потянули за свободный конец каната, пропущенного через шкив в дырчатом перекрытии, и подняли Лулулу в воздух. Еще один толкнул ее к телу Саши. Гельбман и Харрис поймали ее, когда она качнулась внутрь круга, опустили на землю, отстегнули и отбросили подъемный канат.

– Камера, – сказал Эйзенхауэр Линд.

Камера заработала, когда Джурк и Богар тащили сопротивляющуюся принцессу вверх по лестнице храма.

Благодаря техническим достижениям телевизионные шоу, снятые по технологии мумкино, стали такими же убедительными, как прямой эфир, так что этот метод теперь использовали в большинстве трансляций. Но из-за ограничений консилиновой обработки эти сцены приходилось снимать одним непрерывным кадром, без дублей, принятых в обычной мумкиношной практике. Если сцена не получалась, ее можно было переделать, но это означало заново накачивать и индоктринировать актеров на следующий день.

Джурк и Богар усадили многословно протестующую Лулулу у входа в святилище.

– Ха-ха! – рассмеялся король Джурк. – Теперь посмотрим, придет ли твой герой тебя спасать и что с ним случится, если придет! – Он подул в маленький инструмент, который издал протяжный вой.

– Что ты делаешь, отец? – закричала Лулулу.

– Это, моя дорогая, мистический зов, который используют жрецы Яка, чтобы призвать Дингу, дух леса. Пошли, Богар!

Всe еще злобно посмеиваясь, король Джурк с важным видом спустился по ступеням храма. Они с Богаром снова перебрались по стремянке обратно, и рабочие убрали ее от тела Саши. Камеры не снимали стремянку и Сашу тоже, потому что предполагалось, что змеи еще нет на сцене. Парочку кадров ползущей Саши вставят после отбытия Джурка. Ни Гельбман, ни Харрис не были под консилином, потому что один плохо реагировал на наркотик, а другой исполнял не такую важную роль, чтобы оправдать дозу.

Лулулу издала пронзительный крик, когда (в теории) увидела змею, выскользнувшую из джунглей. Корнзан, проснувшись, поднялся с кушетки, потянулся и направился к сцене. Попав в поле зрения камеры, он отпрянул при виде Лулулу и Саши. Он начал красться вперед, перебегая от куста к кусту, иногда прикрывая глаза рукой.

Корнзан привлек внимание Лулулу свистом и бросанием камешков. Лулулу издала трогательный писк и подняла связанные руки.

Корнзан огляделся и нашел удобную лиану. Кинжалом он отрезал нижний конец, хорошенько ухватился за свисающий верхний и качнулся на нем через тушу Саши, вверх по дуге к началу ступеней в храм. Задержавшись только чтобы закрепить висящий конец лианы, он помчался вверх по ступенькам и заключил Лулулу в мускулистые объятья.

Разрезав ее путы, Корнзан пылко овладел ею. Когда диалог опять стало можно различить, он развивался так:

Лулулу: Но как ты меня нашел, Корнзан?

Корнзан: Дорогая, моя страсть так огромна, что инстинкт влечет меня к тебе, где бы ты ни была. (Протяжный поцелуй.) Позволь мне унести тебя отсюда, чтобы ты стала моей подругой в чистом свободном мире.

Лулулу: Но шпионы и армия отца последуют за нами да самого дальнего конца Антона.

Корнзан: Пусть только старик сунется! Он узнает, куда заведет его охота на взращенного в дикости варвара. (Корнзан подпрыгивает и хватается за рукоять меча.) Ну, черная полуночная ведьма! Что тут творишь?[13]

Среди зрителей повсеместно случился отвал челюсти. Найт в ярости повернулся к Хану и прошептал:

– Эй, этого нет в сценарии, не так ли?

– Черт, нет! – сказал Хан. – Это Шекспир.

Найт изобразил, что выдирает волосы на голове:

– Но как… почему…

Сорокин поманил их. Найт и Хан последовали за ним, и, когда они отошли достаточно далеко от площадки, чтобы их голоса не попали на звуковую дорожку, Сорокин сказал:

– Я предупреждал, что ваши разговоры повлияют на индоктринацию. Это же тот самый стих. Я не специалист по Шекспиру, но разве эта вставленная строчка не из Макбета?

– Да, – сказал Найт, глядя назад, на сцену. – Будем надеяться, что она единственная. Ремингтон, похоже, вернулся к сценарию. Мы сможем вырезать этот ляп.

Все трое потянулись обратно на сцену, где Корнзан опять объяснял Лулулу свой план в перерывах между поцелуями, а она, казалось, и не заметила нелицеприятного обращения, адресованного ей.

Корнзан: Если бы мы смогли завоевать юг от джунглей до равнин Сырпа, Зеленые Люди подружились бы с нами. Я постиг от них искусство войны в молодости. Я отважусь на все, что может человек. Явись медведем русским, страшным носорогом, гирканским тигром, чем-нибудь другим, и я не дрогну. Можешь появиться опять живым, и вызови на бой, и выругай девчонкой, если струшу, но в этом облике не приходи! Ступай отсюда! Скройся, мертвый призрак![14]

Линд покинул площадку в смятении.

– Ему становится только хуже, – сказал Сорокин.

– Что нам делать? – спросил Линд.

– Нам лучше бы прекратить снимать и дать им антидот, пока мистер Даллас не принял по ошибке кого-нибудь за шекспировского персонажа и не попытался убить его.

Лицо Найта приобрело апоплексический оттенок. Кулаки его сжались, глаза дико вращались, он попеременно то краснел, то бледнел. Его трясло от стараний не поддаться позыву громко и пронзительно закричать.

– Вы… вы говорите, что мы должны прервать сцену в середине и дать им антидот? И потерять целый день съемок?

– У вас останется то, что уже снято, – сказал Сорокин. – Теперь, когда с Далласа слетел гипноз, невозможно предсказать, что он сделает.

Найт заскрежетал зубами:

– А потом что?

– Вы не можете просто подойти к ним и сказать, перестаньте играть, пожалуйста. Они в трансе, и, если вы их прервете или принудительно столкнете их сознание с чем-нибудь неуместным, у них начнутся конвульсии. Именно так умер Кэри Чэмберс.

– Не говоря уже о том, что Ремингтон сделает, если примет вас за Макдуфа, – добавил Хан.

– О боже! – Найт воздел кулаки к равнодушным небесам. – Что же нам тогда делать?

– У вас есть капсулы анестола для пистолета для инъекций в процедурной? – спросил Сорокин.

– Откуда мне знать? Пойдем посмотрим.

Найт схватил маленького ученого за запястье и утащил его.

Хан снова повернулся к сцене. Корнзан расхаживал туда и обратно, держась рукой за подбородок и бормоча:

Как к месту, подумал Хан, обернулся на шум и увидел бегущих назад на цыпочках Найта и Сорокина. Найт держал пистолет для инъекций, а Сорокин – иглу для шприца. Найт выдохнул:

– Эй, Эйзенхауэр, куда, к чертям, подевался Боб Гельбман?

– Только что ушел, – ответил Линд. – Он закончил на сегодня.

– О нет! – Найт яростно сверкнул очами. – Так. Вот что мы сделаем. Док Сорокин – единственный, кто знает, как использовать этот пистолет и иглу. Если он подойдет к Ремингтону в своем обычном наряде, Ремингтон отрежет ему голову, думая, что он один из шайки Джурка, или упадет в припадке с пеной на губах и, вероятно, умрет по причине крушения его иллюзии. Если док нарядится как персонаж с Антона, Ремингтон просто отрежет ему голову. Точка.

– Что же тогда? – спросил Хан.

Найт вперил во Фрэнклина Хана такой недвижный взгляд, что Хан пожалел, что вообще заговорил.

– Я собирался попросить Гельбмана взойти на сцену и вовлечь Ремингтона в рубку на мечах, чтобы док подкрался к нему сзади и выстрелил в него вот этим. Но, поскольку Боб ушел, вы ближе всего к нему по размерам и внешнему виду. Так что марш в костюмерную и влезайте в костюм короля Джурка, быстро!

– Но, Эго! – возразил Хан. – Я же не рубака; я просто пишу этот бред. И ты же не хочешь, чтобы твоему лучшему сценаристу снесли голову!

– Нет времени на споры. Делай, что говорят, или вылетаешь. И не бойся Ремингтона. Фехтование, которому его учили, для красоты, а не для того, чтобы убить кого-то.

– Но…

Найт схватил Хана за запястье и потащил его, протестующего, к гримеркам. Сорокин следовал за ними.

Когда Хан и Сорокин снова появились на сцене, оставалось еще девять минут съемки. Они были одеты как Джурк и Богар соответственно, хотя и без грима, к тому же очки Сорокина не способствовали маскировке.

Найт прошептал наставления импровизированным актерам и толкнул их к сцене. Среди рабочих распространился слух, что что-то пошло не так, и люди столпились у ограничительных линий, чтобы поглазеть. Корнзан продолжал декламировать:

Он резко обернулся к Лулулу:

– Пойдем же, возлюбленная. В любую минуту может вернуться твой отец-злодей. Сам я слишком горд, чтобы бежать от всей его армии, но боюсь, как бы он не навредил тебе.

Лулулу: Но, Корнзан, как же мы переберемся через эту ужасную змею?

Корнзан: Так же, как это сделал я, на этой лиане.

Фрэнклин Хан, проклиная длинный меч, который бился в его колени, и выступающие детали костюма, которые тыкали его в самые неожиданные места, взобрался на стремянку, снова перекинутую через тело Саши. Слезая вниз по другой стороне стремянки, стуча ножнами по ступенькам, он слышал, что за ним лезет Сорокин. Затем он направился вверх по склону к храму Яка.

Корнзан: Один добрый взмах, и готово… но погоди, что это? Клянусь всеми богами Антона, сам король Джурк! Входит первый убийца!

Лулулу: Как странно. Он выглядит иначе, чем несколько минут назад.

Корнзан: Он сбрил бороду, но я бы узнал это глумливое лицо где угодно.

И Богар тут! А-а-а!

Корнзан, выхватив меч, легко спрыгнул с верхней ступеньки храма на площадку перед ним. Он обнажил клыки и издал такой звук, будто порвали железный лист. Это был звериный рык неукротимого варвара, заслышав который все звери Антона скрывались в своих норах.

Лулулу закричала:

– О Корнзан, постарайся не убивать его! Он все же мой отец!

Не обращая внимания на просьбы Лулулу, Корнзан ринулся вперед, оскалив зубы, опустив голову ниже плеч, в позе неандертальца. Он произнес:

– Заходи сзади, – сказал Хан Сорокину, и тут налетел вихрь.

Клац! Звяк! Клац! – зазвучали мечи. Хан отчаянно защищался. Он знал, что бутафорские мечи тупые, так что даже если Корнзан до него дотянется, то не снесет голову Хана с плеч целиком – только половину. Хотя Хан и фехтовал несколько раз с Ремингтоном Далласом просто для забавы, он был совсем не подготовлен к этому.

Хан отступал, парируя удары. Он смутно различал Илью Сорокина за спиной Корнзана, тот пытался сделать укол пистолетом для инъекций. И тут Фрэнклин Хан подвернул ногу на бутафорском корне, поднимаясь, неловко парировал удар и почувствовал, что меч выбит из его руки. Он описал дугу в кондиционированном воздухе и упал со звоном на бетон за пределами сцены.

Прежде чем Корнзан успел сделать тигриный прыжок, чтобы прикончить жертву, Сорокин метнул пистолет. Снаряд ударился в затылок Корнзана. Будучи легкой конструкцией из пластика и алюминия, пистолет отскочил. Этого едва хватило, чтобы отвлечь внимание могучего наемника. Корнзан резко обернулся, завопил и бросился на Илью Сорокина, крича:

Сорокин бросился наутек. Фрэнклин Хан, помедлив с полсекунды, побежал за Корнзаном. Поскольку прямая линия, которая начинается внутри круга, неизбежно должна его пересечь, путь Сорокина привел его к телу Саши в шести метрах от головы змеи. Стремянка лежала с другой стороны круга, поэтому, чтобы добраться до нее, Сорокину пришлось бы пробежать две трети пути вдоль замкнутой кривой, образованной Сашей.

Маленький ученый оперся о чешуйчатую спину руками и то ли перепрыгнул, то ли перелез через препятствие. Он восстановил равновесие на другой стороне и снова припустил бегом. От прикосновения Саша проснулась, впервые с начала съемок ее голова начала подниматься с земли, будто рабочий орган тяжелой землеройной машины.

Корнзан, топающий за Сорокиным, взлетел в прыжке над туловищем рептилии. Возможно, он не рассчитал, возможно, его подвела неровность поверхности, но перепрыгнуть Сашу он не смог. Вместо этого он приземлился прямо на змею. Поскользнувшись на чешуе, Корнзан с шумом грохнулся за пределами круга, молотя руками и ногами. Ударившись о тело змеи, он случайно вонзил в него меч на глубину нескольких сантиметров. Орудие застряло вертикально и покачивалось в такт движениям рептилии. Франклин Хан взлетел сразу позади Корнзана, но с бóльшим умением или удачей чисто перепрыгнул через змею, разминулся с мечом и приземлился на Корнзана. Когда Хан пришел в себя, он обнаружил, что оседлал распростертого благородного дикаря, как массажист, который сейчас начнет месить мышцы клиента.

Чувствуя, как воин под ним напрягает мускулы, собираясь сбросить, а потом, предположительно, разорвать его на куски, Хан с размаху приложил Корнзана в челюсть. От удара пострадали костяшки рук Хана, но Корнзан был ошеломлен. Хан вытащил кинжал, который носил в сумке, схватил его за тупое лезвие и стукнул Корнзана по голове массивной изукрашенной рукоятью. От трех таких ударов искатель приключений вырубился.

Внимание Хана привлек звук, похожий на шипение струи пара под высоким давлением. Он посмотрел вверх и увидел голову Саши, нависшую над ним на десятиметровой шее. Голова, раскачиваясь, приближалась к нему.

Обычно Саша была безобидна, не из сознательной кротости, а просто из-за тупой медлительности. Кроме того, ее накачали наркотиками. Тем не менее, если на тебя вскарабкались, а потом свалились два человека, поневоле выйдешь из ступора, а дырявить шкуру бутафорским мечом просто возмутительно. Саша была сердита.

Почти метровый зеленовато-желтый раздвоенный язык, выползший из щели рта, помотался из стороны в сторону и спрятался обратно, пропуская окружающий воздух через обонятельные рецепторы на нёбе. Метровая челюсть распахнулась, чтобы издать еще одно мезозойское шипение.

Хан оттолкнулся от лежащего Корнзана и почти поднялся. Долю секунды он колебался, бежать ли отсюда к чертовой матери или попытаться схватить полубессознательного актера и оттащить его подальше от опасности.

Мортимер Найт кричал:

– Если она сожрет нашу звезду, конец всему шоу!

Менеджер программ бросился вперед, протягивая руки, как раз когда Хан тоже принял решение спасать Далласа, что говорит в его пользу, поскольку Даллас был его соперником в борьбе за любовь Кассии МакДермотт.

Найту досталось запястье, а Хану – щиколотка. Каждый начал тянуть, но в противоположных направлениях. Сто килограммов Ремингтона Далласа обесценили их усилия. Так они никуда и не двинулись.

Пару секунд они, пыхтя, тужились над актером. И тут Саша нанесла удар. Поскольку Найт был ближе других и самым шумным, змея бросилась на него, повернула голову и ухватила киношника сзади за бедра – по одной челюсти на каждом бедре.

Найт выпустил Далласа, и его потащили назад, бьющегося и кричащего. Саша сделала глотательное движение, продвинувшись на зуб или два в процессе заглатывания Найта задницей вперед.

Если бы змея свила кольцо вокруг Найта, это бы прикончило Эго мгновенно. Но то ли Саша посчитала эту добычу слишком маленькой, чтобы давить ее, то ли поленилась скрутить свою чудовищную тушу нужными кольцами. Как говорил Сорокин, с одиннадцатью тоннами веса особо не поактивничаешь.

Саша начала вытягивать свою нижнюю челюсть, подвижную в суставе: сначала одну сторону, потом другую. Поскольку зубы неядовитых змей – это относительно тонкие штырьки, направленные в сторону горла, всякое усилие Найта только глубже погружало их в его тело.

Когда Найт выпустил Далласа, Хан утащил актера назад на несколько шагов, прежде чем понял, что Найт сейчас в бóльшей опасности. Поднялся гул голосов тех, кто был свидетелем этой сцены. Джаффи выкрикивал приказания Линду, который выкрикивал приказания двум ассистентам режиссера, которые орали друг на друга, веля поторопиться и сделать что-нибудь. Рабочие сцены ограничились тем, что выкрикивали советы Найту.

Хан увидел меч Корнзана, все еще торчащий из спины Саши. Он шагнул вперед, выворотил меч, переместился туда, где Найт корчился в пасти змеи, ухватился за рукоять двумя руками и нанес удар с плеча. Его мишень находилась в неловком положении, поскольку вес тела Найта был слишком велик, чтобы змея могла оторвать его от земли. Удар мечом прошел мимо Сашиной головы и оцарапал Найта, наполовину срезав его правое ухо. Найт заорал еще громче.

Фрэнклин Хан ударил снова, прицелившись получше. На сей раз меч угодил змее как раз между глаз. Чешуя и кости захрустели под тупым лезвием. Саша зашипела сквозь набитый рот и начала сдавать назад, сгибая шею зигзагом и таща Найта по земле. Ее инстинкты и структура ее зубов не давали ей выпустить Найта. Хан следовал за ней, нанося удары. Змеиные кости не очень крепкие; проблема была в том, чтобы найти в этой чудовищной голове небольшой нервный узел, который служил Саше мозгом. Хрясь! Хрясь! Тело Саши извивалось и бугрилось. Одним движением хвоста она опрокинула семь прожекторов и две камеры и сломала ногу оператору; мах в противоположном направлении разнес храм Яка. Зрители бросились врассыпную, как стая воробьев.

Хан рубил чешуйчатую голову, пока тело не перестало извиваться и огромные челюсти не разжались. Змея лежала неподвижно, не считая рефлекторных подергиваний. Саша была мертва.

Прозвучал колокол, объявляющий конец съемок. Фрэнклин Хан поискал глазами Кассию МакДермотт: она вышла из консилинового транса, когда услышала колокол, как и было предписано гипнозом.

– Боже мой, Фрэнк, чем это ты тут занимался? – запричитала она. – И что случилось с мистером Найтом? И… о, бедный Ремингтон!

* * *

Мортимер Найт и травмированный оператор лежали в процедурной. Когда врачи закончили работу, Найт возвысил хриплый голос:

– Я хочу видеть этого парня – Хана!

– Я тут, Эго, – сказал Хан. – Что они говорят? Когда ты будешь на ногах?

– Через пару недель. Ничего страшнее нескольких проколов, не ядовитых. – Найт сверкнул глазами из глубины подушки; его правое ухо полностью закрывала повязка. – И клянусь богом, к тому времени, когда я поднимусь, тебя здесь не будет. Ты уволен!

– Я? Но я думал, что спас тебе жизнь!

– Черта с два! Ты все испортил! Ты уничтожил эпизод сериала! Ты не удержал Далласа в игре, чтобы Сорокин смог уколоть его. Ты почти отрезал мне ухо. Ты убил Сашу, и мы должны будем заплатить «Лабораториям Сорокина» за змею.

– Боже правый, Эго, ты бредишь! Если бы я не убил змею, ты бы сейчас мог сыграть роббер в бридж с теми тремя овечками у нее внутри…

– В любом случае ты слишком наглый и непослушный! Убирайся! Вон с площадки! Возьми, что тебе причитается, и убирайся! – кричал Найт.

– Послушайте! – сказал врач Хану. – Я не знаю, кто вы такой, но я не могу позволить вам так возбуждать моего пациента.

– Это вы мне? – произнес Хан с горькой иронией. Но вышел.

Поразмыслив, он решил, что, раз его работа под угрозой, лучше не сидеть сложа руки, вернулся в свой офис и сел переписывать сценарий. Он придумал, что Корнзан и Лулулу угодили в ловушку в заброшенном городе Гуор, подстроенную муклуками (расой антонианских вурдалаков, которые оставляли головы дома, а тела посылали искать жертв на удаленном телепатическом управлении), но тут вошла миссис Маззатента, секретарша Линда, с какими-то бумажками. Хан обнаружил, что это чек с его зарплатой за следующий месяц и уведомление об увольнении.

Фрэнклин Хан таращился на уведомление, пока не осознал, что происходит. Тогда он отправился к Джаффи, чтобы протестовать, но тот печально улыбнулся и сказал:

– Мне бы очень хотелось помочь тебе, Фрэнклин, мой мальчик. Ты хорошо работаешь. Но я не могу отменять приказы Эго, если не готов его уволить, а ты знаешь, что случится, если я велю оставить в его департаменте того, кто ему не нравится.

– Ты же его босс? Или нет? – спросил Хан с напором.

– Иногда я сам гадаю. Я знаю, что Эго – выродок чистейшей воды, но он гений и он приносит деньги.

Бен Джаффи вылез из кресла и обошел стол, чтобы похлопать Хана по плечу.

– Не принимай это близко к сердцу, Фрэнк. Ты всегда найдешь хорошую работу где-нибудь.

Когда около пяти часов вошли Кассия МакДермотт и Ремингтон Даллас, Фрэнклин Хан собирал вещи.

– О, Фрэнк, – проговорила Кассия, – мы хотели сказать, как мы огорчились, когда узнали, что тебя уволили, и еще поблагодарить за то, что ты сделал в тот день.

Хан пожал плечами:

– Да пустяки.

– Мы еще хотели тебе сказать о нашей помолвке, можешь нас поздравить.

– Что?

– Да, похоже, что мы и в самом деле Корнзан и Лулулу, духовно.

– Вот это да, – сказал Хан. Даллас стоял и молча сиял. – Хорошо вам провести время, ребята.

На выходе они встретили входящего Сорокина. Кассия сказала:

– Мне жаль вашу змею, Илья. Вы были привязаны к ней?

Сорокин пожал плечами:

– Да ерунда. Змеи недостаточно отзывчивы для домашнего животного, а кормить Сашу было очень дорого.

– Мне всегда хотелось сняться с ней в сцене заклинания змеи – «Кассия и Саша». Всего хорошего.

– Я еще кое-чего не понимаю, мой дорогой Хан, – сказал Сорокин. – Может, вы сможете это объяснить?

– Что?

– Пропала капсула с анестолом. Когда я пытался уколоть Далласа, пистолет не сработал, поэтому я его отбросил. Позже, когда я руководил выносом останков Саши, я подобрал его с полу в том месте, где стоял Найт.

– Думаешь, он подсунул тебе пустой пистолет специально, чтобы Ремингтон нам головы снес?

– Да, я так и подумал.

– Но почему? Я знаю, конечно, что Эго – отъявленный тип…

– Потому что я в припадке ярости неосторожно рассказал ему про мой новый сомнон-бета. Он быстро вычислил последствия моего глупого хвастовства. Возможно, он думал, что я еще не закончил процесс или не все оформил, поэтому, если он сможет подстроить мою смерть, секрет уйдет вместе со мной в могилу. Таким образом, радиотелевизионный бизнес не будет разрушен.

– Что ты будешь делать? Позвонишь жандармам?

– У нас нет никаких доказательств. Лучше оставить это все и удовлетвориться тем, чтобы подоить WCNQ на несколько миллионов.

– Ты говоришь «у нас» условно, имея в виду себя, не так ли?

– Нет, я имею в виду нас с тобой. Тебе бы пригодился миллион долларов?

– Конечно, но почему я? – спросил Хан.

– Ты сегодня спас мне жизнь.

– Да не-е-ет, я бы не сказал. Я просто гнался за Ремингтоном, но ты уже скрылся, когда я его настиг.

– Но у тебя были правильные намерения. Кроме того, отчасти тебя уволили из-за меня. По разговору чувствуется, что у тебя хорошее деловое чутье, так что ты мой партнер. Мне нужен кто-то, кто будет заниматься делами, а моего последнего партнера пришлось отправить в тюрьму. Собирай свои вещички, пожалуйста.

* * *

Месяц спустя, в субботу утром, Фрэнклин Хан сидел за столом в офисе «Лабораторий Сорокина», рассматривая большой и красивый чек, представлявший его долю из первого платежа WCNQ за то, чтобы Сорокин не патентовал сомнон-бета. Хан позвонил Кассии, чтобы поделиться с ней удачей.

– Это прекрасно! – воскликнула она. – Хотела бы я видеть лицо Эго. Сколько, ты сказал? Можно я тебе перезвоню через пару минут? Пока.

Десять минут спустя Кассия перезвонила Хану.

– Я просто хотела сообщить Ремингтону, что разрываю нашу помолвку.

– А?

– Да. Он прекрасный жеребец, но, как ты и говорил, мозгов у него не больше, чем у Саши. А теперь я просто думаю, не захочешь ли ты меня позвать на свидание.

– Конечно! – завопил Хан. – И мне даже не надо покупать паричок?

Пять минут спустя Фрэнклин Хан положил трубку с выражением блаженства от услышанной лжи. Это выражение мерцало еще секунду, пока он не поймал взгляд Сорокина с другого конца комнаты. Хану показалось, что он смотрит на него как на одно из мелких подопытных животных в лабораториях.

Сорокин не сказал ему, что он ведет себя как осел; он просто транслировал ему это мнение одним пронизывающим взглядом и снова вернулся к своим бумагам.

Но, с другой стороны, подумал Хан, Илья старый, угрюмый, циничный и, вероятно, никогда не был влюблен.