Наполеон когтем приподнял обмякший труп, посмотрел на него единственным оставшимся глазом и сказал:

– Геркулес, ты забываешь о том, как тяжел твой кулак и как хрупки черепа подобных организмов. Этот безнадежно поврежден.

– О как! Я извиняюсь, босс, – сказал Геркулес. – Когда он побежал, я только хотел остановить его, как вы мне велели.

– Молодец, послушный парень! Я в любом случае сомневаюсь, что из этого странствующего побирушки получилась бы приличная кукла. Его характер был слишком укоренен в распутстве и безответственности. Спрячь останки в подвале до наступления ночи, а потом предай земле.

– О́кей, босс.

Геркулес с лязгом вышел из библиотеки, держа тело подмышкой. В особняке МакДональда осталось не так много меблировки – парочка сломанных стульев да несколько потрепанных книг на полках библиотеки. На стенах виднелись отличавшиеся по цвету прямоугольники, где висели картины до того, как наследники МакДональда окончательно ободрали дом.

– Теперь что? – спросил Конфуций.

Другие два робота на жидком топливе – Галахад и Санчо Панса, – внимая, склонились вперед, но ничего не сказали. Санчо Панса не мог, потому что его синтезатор речи был сломан и у него вечно не хватало денег, чтобы его заменить.

– Пока не знаю, – сказал Наполеон, снова опуская черный барабан своего туловища на три годных ноги.

Пол скрипнул, но выдержал без малого тонну веса ядерного робота. Выдержал потому, что подвала под библиотекой не было, она покоилась на толстой бетонной плите, уложенной в свою очередь на пески Ракушечного пляжа. Страх провалиться сквозь подгнивший пол и одна нефункционирующая нога приковали Наполеона к библиотеке на много лет. С его ядерным источником энергии он не должен был гоняться за топливом, как это делали другие брошенные роботы, обитающие в особняке-призраке. Прежде чем его списали, Наполеон подчинялся обычным для роботов запретам на враждебные действия по отношению к людям, но жесткая радиация из блока питания, которая просачивалась через толстую броню и пронизывала его мозг, разрушила эти ограничительные цепи.

Поместье построил полстолетия назад газетный магнат Уильям Бэнкрофт МакДональд. Он сделал состояние, обучая читателей ненавидеть и бояться латиноамериканцев и канадцев. Его наследники занимали особняк до тех пор, пока уже внуки не проиграли войну с термитами, мокрой гнилью и высокими ценами на содержание большого дома. Так что робумы, как называли изношенных «освобожденных» роботов, самовольно заняли руину без всяких помех.

– Я должен подумать, – сказал Наполеон. – Все надо планировать, нельзя ничего оставлять на волю случая.

– Твой последний план был не очень хорош, – сказал Галахад.

– Я не мог предвидеть, что этот странствующий нищий окажется слабоумным алкоголиком. Я предлагал ему все, что хотят органические люди: честь, славу и богатство. Если бы он выказал желание следовать моим приказам, я бы обучил его, привел в политику и продвинул бы его на роль лидера этой нации, если не всего мира. И вот, он оказался настолько напуган, что захотел убежать.

– Боже, – сказал Конфуций. – Только подумай, весь керосин, какой пожелаешь, и добрый газолиновый запой, когда придет охота!

– А что за идея была с ребенком, босс? – спросил Галахад.

– Это более рискованный план, но он сулит бóльшие возможности. Выращивая организм с детства, мы можем лучше его подготовить к движению в том направлении, в каком мы хотим. Вопрос в том, где взять ребенка?

– Гомер знает одного пацана. Из Сэнборнов, четыре дома к северу отсюда.

– О! – сказал Наполеон. – Быть может, рука судьбы предлагает нам вторую попытку. Расскажи мне про этого пацана.

* * *

Гомер шел на север по Ракушечному пляжу. Яркое солнце стояло высоко над пальмами и кипарисами. Волны залива тяжело накатывали на песок, и каждая оставляла россыпи маленьких блестящих раковин моллюсков: белых, слоновой кости, масляно-желтых, красных, синих и пурпурных; ни одна расцветка не повторялась дважды. Прежде чем накатит следующая волна, каждая ракушка успевала перевернуться и зарыться в песок с глаз долой.

Гомер искал раковины. Не любые раковины, как те, что хрустели под его металлическими ногами на каждом шагу. Он хотел редкие раковины, которые можно было продать за деньги, на них купить керосин, чтобы заправиться и охотиться за новыми раковинами.

Большинство раковин – витые, стромбитовые, гребешковые, устричные, вонголе, черенки, иглянки и прочие – были бесполезны. Время от времени, однако, пляжный искатель мог найти ракушку, похожую на двойной солнечный диск, за нее можно получить керосин, которого Гомеру хватит на пару недель. Однажды он нашел идеальную джунонию. Выручка от ее продажи на месяц обеспечила керосином всех робумов, да еще и газолином для разгула.

Ракушки с ангельскими крыльями были редки на пляже, но Гомер знал, что не стоит их подбирать, даже идеальные. Любой, кто хотел ангельские крылья, мог выкапывать их сотнями из грязи на приливных отмелях, где они живут, зарывшись и выставив трубчатое тело из раковины. На пляже такие попадаются нечасто: они настолько хрупкие, что море выбрасывает их уже разбитыми.

На левом плече Гомера висела сумка для добычи. Он придерживал ее негнущейся левой рукой, на которой неисправный локтевой сустав давно заржавел. Раковины он подбирал исправной правой рукой.

Он двигался медленно, чтобы не растоптать ценные раковины и не набрать песка в суставы. Все его подшипники все равно уже разболтались, но кто заплатит за их переборку? Как и все прочие старые машины, Гомер миновал стадию, когда органические люди были заинтересованы в его починке. Новый робот обойдется дешевле.

Когда Гомер проходил дом Сэнборнов, из него вышел молодой Арчибальд Сэнборн в пижаме, халате и шлепанцах, с взъерошенными волосами и небритой физиономией.

– Эй, Гомер! – окликнул робота Арчи Сэнборн.

Гомер выпрямился, указал на солнце и произнес:

– Я знаю, что уже поздно, – проворчал Сэнборн. – Сделаешь для меня одно дело?

– Делу время, потехе час, / А там, глядишь, и нет уж нас![3] Какое дело, мистер Сэнборн?

– Я хочу, чтобы ты прогулялся до сервиса Джейка…

– День – ночь – день – ночь мы идем по Флориде…[4]

– …и взял для меня десять литров газолина…

– Газолина, мистер Сэнборн?

– Да, газолина для поршневого автомобиля. Вот пять баксов, сдачу оставь себе.

– Вы хотите взять одну из ваших старых машин?

– Придется. Жена уехала в Саратогу пообедать с подругой, а у меня встреча с доком Брауэром через час. Так что придется использовать одну из этих старушек.

Арчи Сэнборн махнул в сторону открытого гаража на пять машин. Самый южный отсек, обычно занятый моделью Крайслер Тандерхорс, пустовал. Другие места были заняты Сэнборновской коллекцией старых автомобилей, от «Бьюика Битл» 1967 года до оригинальной модели «А Форд» 1930-го.

То, что действительно отличало четыре старых автомобиля от отсутствующего нового, это поршневые двигатели на газолине, в то время как новый, как и все современные машины, приводился в движение небольшой керосиновой турбиной сзади. Газолин вернулся обратно к статусу воспламеняющейся жидкости, которой выводили пятна с одежды и заправляли антикварные автомобили те, кто их собирал.

– И у меня нет… – продолжал Сэнборн.

– Вы слышали про чудесный фаэтон / Что был так логично сооружен…[5]

– Заткнись и отправляйся! И не начинай фонтанировать поэзией, чтобы не забыть, за чем тебя послали.

Гомер уже готов был отправиться, когда услышал еще один голос, зовущий:

– Гомер! Гом-е-ер!

Гомер увидел Гордона Сэнборна, трех лет от роду, рядом с его отцом, и произнес:

– Дитя с безоблачным челом / И удивленным взглядом, / Пусть изменилось все кругом[6]…

– Я хочу пойти с тобой к Джейку, – сказал Горди.

– Тебе нельзя, – возразил Арчи Сэнборн.

– Я хочу пойти с Гомером! – заплакал Горди. – Он мой друг. А ты мне не друг.

Сэнборн беспомощно взглянул на Гомера:

– Я бы разрешил ему идти, но обещал Роберте не выпускать его из виду, пока она не вернется.

– Ты плохой! – выдал Горди, колотя по отцовской ноге. – Бах-бах, ты мертвый! Я тебя больше не люблю. Я иду с Гомером…

Голос Горди поднялся до визга, когда отец потащил его обратно в дом. Гомер пошел дальше по пляжу, бренча разношенными подшипниками. В заливе рыболовецкие суденышки лениво скользили вдоль побережья, а над ними скрипели и пищали чайки.

* * *

Наполеон убрал том энциклопедии «Mus – Ozon», в котором он перечитывал статью о жизни своего прославленного тезки. Наследники МакДоналда бросили энциклопедию, потому что она была старая и потрепанная, а том «Cast – Cole» потерялся. Остальные тома, тем не менее, обеспечили Наполеона чтением на долгие годы.

Вошедших роботов он спросил:

– Перегородку построили?

– Да, – ответил Геркулес. – С первого раза ошиблись с размером, но потом поправили.

– Значит, там мы будем прятать дитя.

– Если добудем дитя, – сказал Галахад. – Ты думаешь, что умыкнуть сорванца и засунуть на чердак легко? Органические люди чертовски трясутся над своими отпрысками. Они перевернут весь Ракушечный пляж в его поисках.

– Да-а-а, – сказал Геркулес. – Мы из-за тебя пойдем под пресс, Нэппи.

– Вы ведете себя как иррациональные и пугливые органические люди, – проговорил Наполеон. – Вы должны научиться верить в мою звезду. Если бы не план, который родился в моем супермозге, как добыть для вас топливо, вы бы давно уже закончили свою карьеру на свалке. А теперь идите, мои храбрые солдаты, и добудьте мне дитя. Заманите его обещаниями и уговорами, никакого насилия.

* * *

Полчаса спустя Гомер возвращался из сервиса Джейка к дому Сэнборна. Над ним в линейку летели четыре пеликана. Гомер встретил Галахада и Конфуция.

– Что у тебя в этих жестянках, Гомер? – спросил Галахад.

– Газолин.

– Газолин! – воскликнули Галахад и Конфуций одновременно. – Для чего?

– Мистер Сэнборн подрядил меня добыть газолин для его старых машин.

– Ужасное расточительство, – сказал Конфуций, – приводит к печальной нужде. Использовать эту драгоценную жидкость для безмозглых старых машин, когда мы бы могли устроить с ней настоящий разгул.

– Ну, для этого он меня нанял, – сказал Гомер.

– Не дашь нам хлебнуть чуток? – спросил Конфуций.

– Нет.

– Живет такой человек, владеющий газолином, а с соседями не делится, – сказал Конфуций. – Не видать ему моего газолина, когда его закончится.

– Если я начну делиться, мистер Сэнборн не будет давать мне никакой работы, – сказал Гомер.

– В любом случае торопиться некуда, – заметил Галахад. – Давай посидим в тени и охладим наши подшипники.

– О́кей, – сказал Гомер.

Они нашли место под пальмами на краю пляжа. Гомер пнул дохлого мечехвоста и спросил:

– А вы, парни, чем занимаетесь?

– Не задавай вопросов, и я не буду тебе лгать; дашь мне пару яблок – испеку тебе пирог, – произнес Конфуций.

– Просто небольшая работенка для Нэппи, – сказал Галахад. – Мы тебе все расскажем, когда закончим. Зачем Сэнборну эти старые машины?

– Он собирается поехать на одной из них к доку Брауэру, – объяснил Гомер.

– На такое малое расстояние? – удивился Галахад. – Это же меньше мили. Какие органические люди все же немощные.

– Я знаю, – сказал Гомер. – Но говорить им об этом не стоит, а то не будут нас нанимать.

– Этот Брауэр… Он вроде как механик для мозгов органических людей, так что ли? – спросил Конфуций.

– Ага, – ответил Галахад. – Он рассказывает о том, как органическим людям нужна любовь и благодарность, чтобы эффективно функционировать. Никому в голову не приходит, что робот тоже мог бы оценить немного любви и благодарности.

– Они говорят, что мы просто машины, – заметил Конфуций.

– Ага, – согласился Галахад. – Они тоже просто машины, и те, кто поумнее, знают это.

– Они говорят про душу, но это просто ложь, которой они убеждают себя, что они больше чем машины, – сказал Конфуций.

– Ну, у них есть мозг, – отметил Гомер.

– И у нас тоже, – сказал Галахад. – Они – машины с мозгами; мы – машины с мозгами; автомобили – машины без мозгов. В этом настоящая разница, а не в том, сделан ты из мяса или из металла.

– Мозг – это мозг, из нейронов он или из микротранзисторов, – сказал Конфуций. – Они обнаружили, что для того, чтобы мы могли адаптироваться к обслуживанию людей, они должны дать нам мозг того же типа, что и их собственный, формирующий привычки и зависящий от рефлексов. И потом они удивляются, что у нас тоже есть потребности и чувства.

– Или поэтический талант, вот как у Гомера, – добавил Галахад.

– Это случайно вышло, – сказал Гомер. – Я рассказывал вам, как они заложили запись поэтической антологии вместе с другими записями, когда меня индоктринировали.

– Почему ты не продаешь свою поэзию? – спросил Галахад. – Некоторые органические люди зарабатывают деньги таким образом.

– Одно мое стихотворение было опубликовано в авангардистском журнале, – сказал Гомер, – но мне так и не заплатили пять долларов, которые обещали. А робот не может с ними судиться, даже если бы количество денег того стоило.

– А другие журналы ты пробовал?

– Да, но они сказали, что мои стихи слишком вторичные. Мой мозг может прекрасно запоминать стихи других людей, но недостаточно оригинален, чтобы сочинить хороший стих.

– Это доказывает, какие они злые, – проговорил Галахад. – Они дают роботу достаточно разума, чтобы ценить поэзию, но недостаточно, чтобы творить. Когда мы состаримся и наши подшипники износятся, они нас выбросят и скажут, что нам еще повезло, что нас не пустили на металлолом. С таким же успехом можем сами себя деактивировать.

Гомер произнес:

– Стрельба незаконна / Рвётся петля / Газы зловонны / …начни жить с нуля[7].

– О, я буду жить, – сказал Галахад. – Всегда есть шанс на добрый глоток газолина.

– Кстати о газолине, – спохватился Конфуций, – никому не повредит, если ты дашь нам отпить твоего. Можешь сказать Сэнборну, что Джейк жульничает.

– Я не знаю, – сказал Гомер. – Вы, ребята, может, и утратили свои запреты по отношению к органическим людям, но я до сих пор храню большинство моих. И не хочу спровоцировать ссору между ними.

– Ну, просто скажи, что он испарился на солнце, – предложил Галахад. – Кому ты бóльшим обязан – паршивому мясному человеку или тем, кто с тобой одного метала и жидкостей?

– Всего лишь крошечный глоток, – попросил Конфуций. – Разве нам не приходилось тащиться милями, чтобы добыть для тебя топлива, когда твое заканчивалось? Работник стоит своего нанимателя.

– Ну ладно, – сказал Гомер, – но только по маленькой. Открывай.

Галахад и Конфуций открыли дверцы в своей груди и вытащили воронки, прикрепленные к концу гибкого металлического шланга. Гомер открутил колпачок одной жестянки с газолином и плеснул в воронку Галахада. Завернул колпачок, открыл другую жестянку и сделал то же самое для Конфуция.

– А-а-а-х, мне уже лучше, – произнес Галахад, захлопывая дверцу на груди. – Это точно бодрит.

– Осторожнее, – заметил Гомер, – а то смазка растворится.

– Бедный Гомер, – сказал Конфуций, – всегда беспокоится о чем-то. Я так долго живу на сухих подшипниках, что уже не помню, как ощущается хорошая смазка. А еще один глоточек не повредит.

– Я же сказал тебе… – возразил Гомер.

– Смотри на это дело таким образом, – рассудил Галахад. – Что Сэнборн сделает с газолином? Зальёт его в одну из этих небезопасных старых хреновин и поедет. А какая самая частая причина смерти органических людей? Автомобильные аварии.

– Мы будем непосредственно способствовать его смерти, – сказал Конфуций. – Ему пешком прогуляться в любом случае полезнее.

– Ты ему одолжение сделаешь, если не принесешь ему газолин, чтобы залить в одну из этих опасных старых машин. Ты же не захочешь отвечать за выведение его из строя?

– Нет, но…

В итоге Гомер дал Галахаду и Конфуцию добавку газолина.

– Тебе тоже надо принять, Гомер, – сказал Галахад.

– Нет. Вот этого я делать не буду.

– Конечно будешь. Ты же не хочешь остаться единственным трезвым в компании, правда? Это довольно унылое чувство.

– Но…

– И нас это тоже обидит. Мы будем чувствовать, что ты смотришь свысока на пару старых робумов. Ты же не сделаешь этого? Своим лучшим друзьям?

Динамик Гомера издал электронный вздох, когда он открыл крышку на груди.

– Вы, ребята, меня с ума сведете, – проворчал он, наливая. – О, а это качественный напиток.

– Высокое октановое число, – сказал Конфуций.

* * *

Время близилось к одиннадцати, Арчибальд Сэнборн вышел на пляж, чтобы посмотреть, не идет ли Гомер. Белый поток солнечного света слепил, отражаясь от пляжа и волн. Над ними пронзительно кричала птица фрегат.

Поскольку Гомер сидел с Галахадом и Конфуцием под деревьями, пляж выглядел пустым, не считая парочки купальщиков. Сердитый Сэнборн вернулся в дом и позвонил доктору Бауэру.

– Док, – сказал он, – я не понимаю, как мне попасть на встречу с вами. Я ужасно извиняюсь, но это совсем не моя вина.

– В чем дело?

– Этот чертов робум, Гомер. – Сэнборн рассказал о поручении купить газолин.

– А пешком вы не можете прийти? – спросил Брауэр.

– Пешком? – ответил шокированный Сэнборн. Затем ему пришла в голову другая мысль. – Мне придется взять с собой ребенка, а это займет целый день.

– Тогда оставайтесь на месте; я сам приеду через пару минут.

* * *

Гомер произнес, заливая газолин в воронку нетвердой рукой:

– Ах, сколько, сколько раз, вставая ото сна,

– Знаешь, что нам нужно сделать с этим газолином? – осведомился Галахад.

– Что?

– Если мы действительно хотим добра молодому Сэнборну, мы не дадим ему ничего. Даже одна капля будет опасна в руках органического человека.

– Они его в руках не носят; они помещают его в топливные баки своих машин, – напомнил Гомер.

– Не будь таким старым педантом, – отмахнулся Галахад. – Ты меня понял. Если мы заберем эти жестянки с собой, мы сможем годами устраивать изысканные запои.

– Изыди, Сатана! – воскликнул Гомер. – И слышать не хочу…

* * *

Арчибальд Сэнборн лежал на своей собственной кушетке и разговаривал с доктором Бауэром.

– …как вы видите, я бедный богатый мальчишка; только на самом деле я не богат. Мой доход приносит мне пищу на столе, но его не хватит на яхты и все такое. Так что я не могу поспорить с тем, что должен работать, чтобы не умереть с голоду. В то же время у меня недостаточно мозгов, чтобы добиться чего-то заметного в чем-нибудь творческом, понимаете, вроде искусства или литературы. Я начальной-то школы не закончил, не говоря о колледже. И что я могу делать? Мой единственный талант – это починять; все мои мозги в пальцах. Но если я иду работать в гараж, вот как в прошлом году, Роберта говорит, что это нелепо и недостойно «для человека моего положения». После этого она направляется сюда, в наш зимний дом, и говорит мне, что мне лучше ехать с ней, а то пожалею. Так что я должен бросить работу, и такими темпами мне никуда не продвинуться. В любом случае я слишком ленив, чтобы стать хотя бы успешным механиком и не заботиться о том, как добыть пропитание.

– Многие хотели бы жить такой жизнью, как вы, – сказал доктор Бауэр. – Почему бы не расслабиться и не получать от нее удовольствие?

Сэнборн скривился:

– Не все так просто. Мой отец был большим человеком, он добился успеха во многом, и я чувствую себя виноватым, что не такой, как он. Отец Роберты тоже довольно важный парень, и он все время тычет меня, чтобы я «стал кем-нибудь». Даже Роберта это делает, когда не препятствует моим попыткам заняться настоящей работой, таская меня по курортам. И я согласен с ними; я ленивый никчемный бездельник. Я не хочу быть лодырем, просто не знаю, как перестать. Это меня с ума сводит. Я пытаюсь как-то применить мои невеликие способности к этому хобби со старыми машинами, но Роберта поднимает шум даже из-за этого. Если бы у нас их не было, говорит она, мы могли бы позволить себе иметь самолет и робота-служанку, могли бы путешествовать в Европу. Так что каждый тянет меня в свою сторону. Я трачу жизнь попусту…

Гордон Сэнборн, усеявший пол в соседней комнате кубиками и другими игрушками, не обращал внимания на разговоры взрослых. В настоящий момент, устав от кубиков, он выбрел из дома. Его отец приказал ему, под страхом сурового наказания, оставаться на месте, но Горди никогда не помнил распоряжений дольше чем тридцать секунд.

Он топал вдоль пляжа, пока не встретил Геркулеса. Геркулес прошел две мили к югу от поместья МакДональда, так и не увидев никаких детей, пригодных для покражи, и теперь возвращался к своему хозяину.

– Привет, – сказал Геркулес. – Ты же пацан Сэнборнов?

– Да, меня зовут Гордон Буланжер Сэнборн, – ответил Горди. – Ты робот, но ты не Гомер. Гомер мой друг. А ты кто?

– Я Геркулес. Ты бы хотел повидать Гомера?

– Конечно. Где он? Геркулес – это смешное имя. Где Гомер? Он ушел?

– Он заскучал по дому, но хотел бы тебя повидать.

– О́кей, отведи меня к Гомеру. Я люблю Гомера. Я не люблю тебя. Бах-бах, ты мертвый. Когда-нибудь ты, может, мне понравишься, но не сегодня.

Геркулес, весело болтая, повел Горди во владения МакДональда. Они шли по тропинке, которую обступили сорняки в человеческий рост и молодые деревца, выросшие там, куда попали семена. Геркулес привел дитя к Наполеону. Наполеон отложил том Mus-Ozon и уставился единственным глазом на Горди.

– Ты не Гомер, – сказал Горди. – Ты мне тоже не нравишься. У Гомера две ноги, а у тебя четыре. Почему у тебя четыре ноги?

– Потому что я тяжелее, чем роботы на жидком топливе, – ответил Наполеон.

– А что стало с твоим глазом? Выглядит смешно.

– Я Наполеон. Не обращай внимания на мой отсутствующий глаз.

– Почему?

– Тебя привели сюда, чтобы свершилась моя судьба.

– А что такое судьба? Как ее вершат?

– Я припас чудесное будущее для тебя. Следуя за моей звездой…

– Где Гомер?

– Забудь про Гомера. Он вернется, когда вернется.

– Почему? – спросил Горди.

– Ты добьешься гегемонии мира органических людей…

– Кто такой Гегемон? – спросил Горди.

– И через тебя мы, роботы, освободимся от пут рабства…

– Где Гомер?

– Я не знаю. Как я сказал…

– Геркулес говорит, что он заболел. Я хочу Гомера.

– Послушай, Гордон, я объясняю тебе что-то очень важное…

– Я хочу Гомера! – Горди начал топать и визжать. – Ты мне не нравишься. Ты плохой.

– Гомер бродит по песку. У него нет серьезных неисправностей, и он скоро вернется. Так вот…

– Ты мне не друг. Гомер – мой друг. Я хочу его.

– Смотри на меня, Гордон, и слушай.

Наполеон начал мигать лампочкой сканера в своем глазу в гипнотическом ритме.

– Ты бы хотел жить с Гомером и с нами всеми?

– О́кей. Но я хочу Гомера сейчас. Иди позови его, ты, старый лысый робот!

– Я не могу!

– Почему?

– Потому что одна из моих ног не функционирует.

– Что такое функция?

– Она не работает.

– Почему это?

– Внимай, Гордон, что отныне и вовеки мы будем твоей семьей. Я стану твоим отцом…

– О́кей. Папа мне все равно не нравится. Но я хочу Гомера. Иди найди его, или я тебя лягну.

– Помолчи и слушай. Ты будешь жить с нами как с твоей новой семьей.

– Почему?

– Ты не должен покидать дом, и, когда антисоциальные элементы, я хотел сказать, плохие люди придут сюда, ты должен дать нам спрятать тебя от них…

– Где Гомер? Я хочу ланч.

Из синтезатора речи у Наполеона донеслось скрежетание. Если бы он был человеком, кто-то мог бы сказать, что он скрежещет зубами. Но, поскольку у него не было зубов, такой звук мог получиться из-за неисправности его голосового аппарата. Это, в свою очередь, было вызвано перегревом определенных цепей в его мозгу. А перегрев был вызван напряжением, необходимым для продолжения серьезного разговора с Гордоном Сэнборном. Роботы не выходят из себя, но, когда их мыслительные схемы перегреваются, результат во многом похожий.

– Пожалуйста, послушай, Гордон…

– Бах-бах, ты мертвый, – сказал Горди. – Бах-бах, бах-бах, бах-бах, бах-бах, бах-бах, бах-бах, бах-бах.

– Гр-р-р! – проревел Наполеон. – Геркулес!

Вошел Геркулес:

– Да, босс.

– Что тебя беспокоит? Ты шатаешься при ходьбе.

– У нас был чудесный кутеж. Гомер, Галахад и Конфуций только что пришли с двумя пятигаллоновыми канистрами газолина.

– Так, забудь про разгул и отведи этот организм в темницу, пока он не сжег мои мыслительные цепи.

– Я хочу видеть Гомера! – сказал Горди.

Геркулес вывел мальчика.

Горди закричал:

– Эй, Гомер! А вот и я!

– Что ты здесь делаешь, Горди? – спросил Гомер. – Куда ты его ведешь, Геркулес?

– Заткнись, Гомер, – велел Галахад. – Это же грандиозный план Наполеона.

– Я не уверен в этом, – возразил Гомер.

– Ты своими делами занимайся, и все будет в порядке, – сказал Галахад. – Горди, ты идешь с Геркулесом. Гомер тебя навестит попозже.

– Нет, я хочу, чтобы сейчас. Бах-бах, бах-бах…

Геркулес поволок Горди, который сердито барахтался, вверх по лестнице. Гомер неуверенно последовал за ними, но потом дал утащить себя обратно в компанию.

Геркулес едва вернулся после волочения Горди, как Санчо Панса начал колотить себя по груди, привлекая внимание и указывая на что-то.

– Копы, – сказал Геркулес, выглядывая из окна. Он направился к двери библиотеки и рванул ее. – Эй, босс!

– Почему ты прерываешь ход моих мыслей? – спросил Наполеон.

– Жандармы. Вероятно, ищут пацана.

– Ну, так покажи им все, кроме тайника. Хотя необходимо сначала спрятать эти канистры с газолином. Органические люди подумают, что мы не компетентны для обращения с этой жидкостью.

– А как насчет покойника в подвале?

– О! Я забыл. Покажи им сначала комнаты наверху. Пока они там, вели остальным вытащить труп и прикрыть его. Сделай это, не вызывая подозрений.

Стукнул ржавый дверной молоток. Геркулес поспешил отдать приказания. Гомер и Галахад исчезли в подвале, а Геркулес открыл покореженную входную дверь, чтобы впустить двух патрульных полиции Ракушечного пляжа.

Старший из них заговорил:

– Мистер Сэнборн сказал, что его пацан исчез. Вы знаете что-нибудь об этом?

– Ничегошеньки, офицер, – ответил Геркулес. – Если хотите осмотреть наш старенький дом, я буду рад вам его показать.

– Пожалуй, лучше взглянуть, – сказал полицейский. – Что на этом этаже?

Геркулес повел полицейских в библиотеку. Наполеон поднял луч своего сканера:

– Приветствую, джентльмены. Могу ли я вам помочь?

Полицейские повторили то, что уже сказали. Геркулес провел их по первому этажу, затем по второму. Потом они поднялись по узкой лестнице, которая вела в главную часть чердака. Они осмотрелись, но не обратили внимания на перегородку, которая закрывала секцию с Горди.

Когда Геркулес привел полицейских в подвал, трупа бродяги там уже не было. Полицейские попросили роботов посматривать, не появится ли Гордон Сэнборн, и удалились.

– Слава Чапеку за это! – сказал Галахад. – Я уже начинал беспокоиться.

– Что ты сделал с мясом? – спросил Геркулес.

– Помнишь старый драный кусок брезента, который люди использовали, чтобы закрывать пол во время покраски? Труп завернут в него и лежит напротив теплицы.

– Давайте вернемся к разгулу, – сказал Геркулес. – Я точно заслужил глоток газолина.

Конфуций вытащил канистры и плеснул добрую порцию в воронку каждому.

– Улет! – сказал Геркулес. – Давайте мне ваши девять подвигов! Или их было двенадцать? Лев там точно был. Я мог бы задушить льва, как он.

– Это Самсон задушил льва, – поправил его Гомер.

– Может быть, они оба. Йоу! Где там ваши железные прутья, которые я могу согнуть?

Гомер продекламировал:

– Давайте споем, – сказал Галахад. – Слон такой смешной чудак / Плясать умеет кое-как…

– Конфуций говорит, – сказал Конфуций, – что этот презренный червь благодарно примет еще порцию газолина, благородный Геркулес.

– Заткни свой липовый китайский диалект и сам разливай, железная башка. Тебя сделали в Дейтоне, как и меня. Я должен сплясать. Йиппи!

Геркулес начал скакать по залу так, что задрожали гнилые балки особняка. Санчо Панса отбивал ритм костяшками рук по своей металлической груди.

Шум вечеринки нарастал, и вскоре уже никто никого не слышал, даже при включенных на полную громкость синтезаторах речи. Гомер, обнаружив, что на его декламацию не обращают внимания, на середине стихотворения «Гораций у моста» встал и направился в библиотеку.

– Закрой ты эту дверь! – крикнул Наполеон. – Как лидер может разобраться со своей судьбой при таком адском грохоте?

– Для меня стало слишком громко, – сказал Гомер. – Галахад и Конфуций пытаются бороться, а Геркулес – за судью. Они точно что-нибудь разобьют. Не то в тисках жестокого титана / Твоя душа погибнет поздно или рано…[10]

– Как будто им мало своих механических дефектов, – проворчал Наполеон. – Будь я проклят с этой прекрасной горсткой солдат. Сядь и почитай книгу или что-то такое. Я думаю.

– Безделье извиняют раздумьями, – сказал Гомер. – Я хочу декламировать, так что тебе придется меня слушать.

– Ты одурманен.

– Не так пьян, как они, но достаточно, чтобы игнорировать твои приказы.

– Заткнись или проваливай!

– На свалку тебя, Нэппи. Ты знал, что один человек перевел поэму Льюиса Кэрролла «Джаберуоки» на немецкий? Он сделал много ошибок, но это все равно любопытно.

Пуффф! Раздался приглушенный взрыв. Шум попойки затих. Слышались крики роботов и дребезг их конечностей.

Гомер открыл дверь. Зал наполнился дымом и освещался бушующим пламенем горящего газолина.

– Гомер! – позвал Наполеон. – Помоги мне, быстро. Просунь обе твои руки под бедренный сустав моей передней левой ноги и подними ее. Остальными я смогу двигать…

– А что с мальчиком? На чердаке? – спросил Гомер.

– Да забудь ты про него! Это же всего лишь мясо.

– Но я должен его спасти.

– После того как спасешь меня. Я твой лидер.

– Но он мой друг. – Гомер направился к двери.

– Вернись, болван! – велел Наполеон. – Он для тебя и пальцем не пошевелит, а я могу сделать тебя одним из тайных повелителей мира.

* * *

Гомер оглядел пылающий зал. Все четыре робота лежали в изломанных позах. Санчо Панса все еще пытался ползти, но у всех остальных жар расплавил изоляцию проводки. Топливный бак Галахада взорвался, и пылающая жидкость била из всех суставов и швов на теле робота.

Гомер припустил вверх по лестнице, нашел стремянку, открыл дверцу люка, ведущего в отсек Горди на чердаке, и просунул в нее голову. Горди лежал на полу и спал. Гомер потянулся к нему, но никак не мог схватить его, а только потыкал его кончиками пальцев.

– Проснись, Горди, – сказал он.

Горди зевнул и сел:

– Кто это? О, здорово, Гомер! Ты мне нравишься. Где ты был?

– Иди сюда.

– Зачем?

– Я отведу тебя домой.

– Но я не хочу домой. Мне здесь нравится. Что это за запах? Кто-то листья жжет?

– Это пожар. Быстро выходи, или я тебя отшлепаю.

– Бах-бах! Теперь ты умер и не можешь меня отшлепать.

Гомер просунул в люк тело и бросился на Горди. Горди увернулся, но Гомер поймал его правой рукой и потащил к люку.

Когда Гомер нес Горди вниз по ступенькам, тот сказал:

– О, дом-то горит! – и попробовал вскарабкаться обратно по лесенке.

Гомер тянул его вниз, а мальчик пытался спрятаться под голой рамой кровати, стоявшей у стены комнаты. Гомер потащил Горди наружу, в зал второго этажа. От дыма внутри было темно, почти как ночью, на лестничной клетке ревел огонь.

Гомер отказался от мысли выбраться этим путем. Если бы дом был меблирован, а его левый локоть сгибался, он мог бы попробовать связать веревку из простыней.

А так он просто выбил окно кулаком, перекинул ногу через подоконник и притянул Горди к согнутой правой руке. Горди визжал и пытался ухватиться за оконную раму. Гомер видел людей, бегущих к поместью. В пожарной части Ракушечного пляжа выла сирена.

Пламя неслось по залу второго этажа. Гомер держал Горди так, чтобы своим телом заслонить ребенка от жара. Он чувствовал, как поплыла изоляция проводки на боку, обращенном к огню. Горди содрогался от кашля и плакал.

Гомер прыгнул. Он попытался смягчить удар от приземления для мальчика. В его правой ноге лопнул кабель, и он упал, выронив Горди. Арчибальд Сэнборн выбежал из толпы, забрал своего ребенка и побежал обратно. Роберта Сэнборн схватила все еще кашляющего Горди в охапку, истерически причитая. Другие люди собрались вокруг Сэнборнов.

Никому не было дела до Гомера. На него свалилось что-то горящее. С помощью одной руки и одной ноги он пополз прочь от дома.

– Мы не знаем, что случилось, – сказал Арчи Сэнборн. – Похоже, Гомер спас пацана. Что случилось, Гомер?

Голосовые цепи Гомера были повреждены. Хриплым шепотом он произнес:

– Жарко, жарко, пламя ярко / Хороша в котле…[11]

Отказали его последние цепи. Пляшущие огоньки в глазах умерли, и он превратился просто в груду металла, ожидающую старьевщика.

Пожарник глянул на пылающий особняк и начал поливать соседние дома и деревья, даже не пытаясь спасти дворец МакДональда.