Али Моянг увидел охапку одежды, лежащую на тропе, когда вел свою группу с ружьем наготове. Он, предупреждая, поднял руку, поспешил вперед и остановился около находки.

Охапка оказалась мужчиной, он был без сознания, но все еще дышал, хотя и с хрипами и перебоями. Человек был почти на голову выше, чем крепыш Али Моянг. Безоружный, хотя рядом с ним лежал маленький холщовый вещмешок. Мужчина явно принадлежал к белой расе: обожженная кожа цвета лобстера, седеющие рыжие волосы, коротко подстриженные рыжие усы и щетина рыжих бакенбард, покрывающая его большое красное лицо. Вид у него был сдувшийся, будто бы мужчина, изначально полный, сжег весь свой жир в отчаянной борьбе за выживание, которая изнурила его почти до смерти.

Али подумал, что парень не мог лежать тут долго, иначе бы на него или наступила айедна, или сожрал бы фтом, или он пострадал бы еще как-то от враждебной фауны планеты Ктерем, она же 61 Лебедя A VI.

Охотник за сокровищами тряс лежащего мужчину за плечо, пока большое тело не перекатилось на спину. Тогда Моянг отвинтил крышку фляги и накапал немного воды в его наполовину открытый рот. Рыжий поперхнулся водой, закашлялся и открыл бледно-голубые глаза.

– Qui etes… – прохрипел он, после чего перешел на англотерранский: – Кто ты такой?

Раскосые черные глаза Моянга еще больше сузились.

– Думаю, ты мне сначала скажешь, кто ты такой.

– Меня зовут Бертин. Чарлз Бертин.

– Как? – Моянг не расслышал бормотание мужчины.

– Профессор Чарлз Бертин, Льежский университет. Этого достаточно?

– Как ты сюда попал?

– Моя… вертушка разбилась. Можно мне еще воды?

Моянг протянул фляжку:

– Зачем тебе понадобилось летать вокруг района Жилтак? Ты же знаешь, что если упадешь, то застрянешь здесь.

– Я… искал Жоваким.

При звуках имени разрушенного города рука Моянга дернулась так, что он плеснул водой на лицо Бертина. Позади него, на тропе, его партнеры Ма и Петерсон переглянулись, а четыре носильщика из ктеремианцев не изменили выражения своих нечеловеческих лиц.

– Что ты собирался там делать? – спросил Моянг.

– Научную работу.

– Какого типа?

– Археология. Раскопки, понимаешь?

– Хм… – сказал Моянг, уставившись на Бертина с искренним недоумением.

Он не хотел оставлять парня умирать на тропе, но заполучить какого-то чокнутого ученого, который будет вмешиваться в его, Моянга, затею на этой стадии, было самое неудобное, что могло случиться.

Он продолжил расспросы:

– Почему же ты тогда летал? Нельзя же копать с воздуха.

– Раскопки должны начаться позже. Это была предварительная разведка, прежде чем ступить на землю, чтобы убедиться, что там нет враждебных людей или объектов, которые прячутся в развалинах.

Вода смягчила обезвоженные голосовые связки Бертина, так что слова начали выходить быстрее и яснее с каждой фразой.

– И что, были? – спросил Моянг.

– Не было. Ну, или я не увидел.

– А где твоя база?

Бертин начал подниматься на ноги, разгибая сустав за суставом. Когда Моянг подхватил здоровяка за локоть, Бертин ответил на последний вопрос:

– Хадаль.

– О! Ты дружишь с фши?

Бертин выразительно пожал плечами, при этом его руки, плечи и брови поднялись одновременно.

– Настолько, насколько можно подружиться с другим видом. Я направлялся обратно в Хадаль, когда потерпел крушение. И множество благодарностей вам за то, что спасли мою жизнь. Если я могу быть чем-нибудь полезен…

– Думаю, что можешь, – сказал Моянг.

– А?

– Да. Проведи нас в Хадаль. В смысле, представь нас вождю с хорошей рекомендацией.

– Очень хорошо. Не будет ли нескромным спросить, что вы ищете?

Говоря это, Бертин подобрал свой вещмешок. Вся партия двинулась за ним по тропе, но медленно, поскольку Бертин скорее ковылял, чем шел.

Моянг покосился на спасенного:

– Ты узнаешь.

– По крайней мере, скажите мне, кто вы. Мне же надо как-то к вам обращаться, кроме как «Эй, ты!».

– Да пожалуйста. Я Али Моянг, а это мои партнеры, Ма Шуан-ди и Сайлас Петерсон. – После того как Бертин кивнул, подтверждая, что понял, Моянг продолжил: – У тебя что, нет ружья?

– Есть, но я его забыл.

– Забыл?

– Да, стыдно признаться. Я был так возбужден, что в первый раз увижу Жоваким, что забыл погрузить его в мою машину.

Петерсон хмыкнул и сказал:

– Болван.

Бертин продолжил, оправдываясь:

– В любом случае, я не ожидал, что разобьюсь. Это был цестни.

Он использовал местное название одного из небольших, но очень яростных вихрей, похожих на миниатюрное торнадо, которые порождались климатическими условиями планеты. Тут он цепко оглядел плотную, хорошо сбитую фигуру Моянга, плоское желто-коричневое лицо, жесткие прямые черные волосы.

– Малаец или индонезиец? – спросил он.

Моянг только кивнул, хотя и был настроен к Бертину дружелюбно. Тот факт, что он спас этому человеку жизнь, создал некоторую связь между ними. И хотя парень выглядел довольно придурковато, как все эти мозговитые личности, его наивные манеры были достаточно приятны.

Однако опыт научил Али Моянга не открываться незнакомцам больше, чем необходимо. Моянг только надеялся, что, когда профессор узнает о его намерениях, он не будет чинить препятствий.

Длинный ктеремианский день уже перевалил за середину, когда Моянг набрел на павшего Бертина. Когда после еще пары медленных километров Ма указал на хорошее место для стоянки, Моянг не возражал против привала.

Моянг принял пакет у одного из ктеремианцев, открыл его и извлек когановскую палатку. В сложенном виде она была не больше книги, но разворачивалась в конструкцию достаточно большую, чтобы вместить всех четырех землян. Он выкрутил управление прозрачностью на полную, так что палатка стала не более чем пленкой, дрожащей между растяжками. Из другого чехла он вынул карманный кондиционер воздуха с атомным питанием, который прикрепил к петле, свисающей с шеста. Когда машинка начала гудеть, палатку наполнила восхитительная прохлада.

Пока ктеремианские помощники готовили и раздавали еду, Бертин сказал:

– Я не могу внести свой вклад, потому что я съел весь мой неприкосновенный запас, хотя, если подумать, кое-что…

Здоровяк порылся в вещмешке и вынул узорчатую полулитровую бутылку.

– Бренди, боже правый! – выкрикнул Петерсон. – Как удачно, что мы вас нашли, мистер Бертин.

Бертин передал бутылку по кругу.

Когда пришла его очередь, Моянг подозрительно осмотрел бутылку с коньяком. Выпивка никогда не числилась среди его грехов. Но сейчас, устав, он был готов приложиться по случаю. У каждого было что праздновать: Бертин пил за то, что спасли его жизнь; охотники за сокровищами – за то, что нашли человека, который может привести их в деревню малоизученных людей племени фши. Моянг выпил.

Когда языки развязались, началась дискуссия, обычная для посиделок у костра, о том, какой транспорт лучше всего для исследования поверхности Ктерема. Бертин был энтузиастом полетов. Петерсон возражал, что цестни делают полеты слишком опасными, и говорил, что логичный выбор – это мулы. Моянг жаловался, что мулы не могут питаться местной растительностью, а если попробуют, болеют и умирают, поэтому фураж занимает такую значительную часть их поклажи, что не остается места для полезной нагрузки. Следовательно, лучший способ передвижения на своих двоих, хотя это медленно и утомительно. Ма предложил приручать и скрещивать подходящие местные виды…

Когда бренди закончился, Моянг откинулся с блаженным выражением на обычно бесстрастном лице. Ему было настолько хорошо, что когда Бертин снова спросил его, что они ищут, он лениво ответил:

– О, я думаю, рано или поздно ты узнал бы. Мы ищем сокровище Жовакима.

– Но… – начал Бертин резко, потом замолчал, жуя кончики усов.

– Да? – сказал Моянг.

– Что это за сокровище?

– Как мне рассказывал старый Менделиус перед смертью, там около миллиона листов золота, покрытых письменами о древнем королевстве Жовак, лежат дожидаются, кто их заберет. Что тебе об этом известно?

Бертин кивнул:

– Я тоже говорил с Менделиусом, и я видел один из таких листов в хижине вождя в Хадале.

– Люди фши туда ходят?

– Нет, они боятся.

– Какие-то племенные предрассудки?

– Да. Но Менделиус достал один лист и оставил его, потому что он был слишком стар, чтобы нести лишний вес.

– Они тяжелые? – спросил Моянг.

– На удивление. Что вы планируете сделать с этими листами?

– Переплавить их в слитки.

Бертин побледнел под краснотой и сказал напряженным голосом:

– Есть закон относительно древностей.

– О, этот. Когда масса золота переплавлена, невозможно сказать, чем это было первоначально, а слишком пронырливым чиновникам можно отстегнуть.

– Эти листы имеют огромную научную ценность, и вы их переплавите ради какого-то жалкого золота?

– Что значит «жалкого»? Это все еще деньги на этой планете.

– Вы же на Землю это не можете увезти; стоимость перевозки сожрет большую часть его собственной стоимости, а все золото там контролируется…

– Кто сказал что-нибудь о возвращении на Землю? У меня в Свехо две жены и шестеро детей, которых надо кормить здесь, на Ктереме.

Моянг оскалился на профессора, вся его доброжелательность улетучилась. Этот человек будет все-таки мешать. Али Моянг уже встречался с такими людьми, которые были фанатично преданы неким абстрактным идеям, таким как закон, или история, или наука, о которых он сам знал мало, а заботился еще меньше.

Бертин настаивал:

– Но научная важность…

– Чего это может стоить на открытом рынке? Можете предложить мне больше, чем я выручу за них в виде чистого золота?

– Н-нет; мне неизвестно о выделении таких средств…

– Ну, и что тогда?

– Но, – сказал Бертин, – вы же никогда не сможете столько унести.

– Почему нет?

– Вы не сможете управиться за лето, которое уже приближается; а следующей осенью Жоваким возьмут под защиту.

– Почему я не управлюсь за сухой сезон?

Моянг чувствовал подступающее желание сказать этому жирному переростку, чтобы он заткнулся. Европейцы всегда думают, что все знают.

– Потому что в районе Жилтак температура в течение дня поднимается почти до точки кипения воды. А вы не можете впадать в спячку, как ктеремианцы. Я сам собирался сворачиваться через несколько дней.

Моянг указал на маленький кондиционер, гудящий без остановки над их головами.

– Днями мы будем спать в палатке, а работать ночью при свете фонарей. К тому времени, когда ваши бюрократы соберутся внести Жоваким в список резерваций, мы уже пройдемся по всей территории, как пылесос.

– Послушайте, Моянг, – сказал Бертин. – Как мне объяснить вам важность…

– Важность чего? Что такого примечательного в куче золотых листов с древними каракулями на них?

– Они содержат – я надеюсь – всю историю королевства Жовак за тысячу ктеремианских лет! Историю до хратов! С тех пор, как Альфонсо Кляйн несколько лет назад расшифровал хратское пиктографическое письмо, мы сможем прочитать большую часть писания о Жоваке, из которого развилась пиктография хратов.

– И кого это волнует? Если ты любишь историю, ее еще полно на Земле, не говоря о других цивилизованных планетах, – столько, что и за жизнь не прочитаешь.

– Но, черт побери, это же знание! Если эти листы переплавят…

Моянг повысил голос:

– Меня образованные люди вроде тебя утомляют. Никто из вас в жизни руками не работал. Мне все равно, когда вы валяете дурака со своей историей и наукой и всеми прочими дурацкими игрушками, но когда вы мешаете человеку, который пытается более или менее честно заработать на жизнь…

Бертин сжал большие красные кулаки:

– Прежде чем я позволю какому-то невежественному побирушке разрушить эти реликвии, я скорее…

– Ты – что? – спросил Моянг тихим угрожающим голосом.

Бертин справился с эмоциями:

– Неважно. Давай поговорим о чем-то более приятном.

– О, конечно. Может, об этих людях фши?

– А что с ними?

– Я слышал разное: что они безобидны и дружелюбны или что они опасны и коварны. А на самом деле?

Бертин пожал плечами:

– Как все первобытные люди на Ктереме, они неплохие ребята. Все зависит от того, как себя с ними поставишь.

– Это как?

– То есть зависит от того, получишь ли ты статус «своего», члена группы.

– Получишь что?!

Моянг опасался, что сейчас ему опять прочтут лекцию. В этом и проблема с такими, как Бертин. Задай простой вопрос, и получишь в ответ поток терминов, которые ни один простой человек не сможет понять.

Манера речи рыжего слегка изменилась в сторону профессорской.

– В антропологии и антропóидологии мы различаем понятие группы «своих» и группы «чужих». Люди фши не делят животное царство на ктеремианцев, других туземных позвоночных, человеческих существ и так далее. Или делят, но только примитивным образом. Для них важно различать фши, что означает члена группы «своих», «один из нас», и тузатша, что означает любое животное – любой активный организм, – который не фши, включая землян и членов других ктеремианских племен. И хотя люди фши честны и альтруистичны по отношению к другим фши, они рассматривают всех тузатша как более или менее дичь.

– Тогда почему же они не закололи и не съели тебя? – спросил Петерсон.

– О, они не антропофаги и не активно враждебны ко всем тузатша – только к тем, кого они боятся, таким как плотоядные фтомы или их враги значи. Я описывал их ментальность. У вас не будет с ними серьёзных трудностей, хотя прямо сейчас они немного шумные и беспокойные.

– Что это с ними? – спросил Моянг.

– Они готовятся к брачному сезону. – Бертин зевнул. – Вы не против, если я посплю? Это был один из худших дней моей жизни.

Когда Бертин захрапел, Моянг распределил стражу между Петерсоном и Ма, наказав:

– Смотрите, чтобы он не тянул руки к ружью.

– Да-а-а, – сказал Петерсон. – Этим фанатикам доверять нельзя.

* * *

Хадаль был похож на все другие ктеремианские деревни, кроме того, что, находясь в отдалении от Свехо, центра поселения землян, он не был затронут влиянием экзотической культуры, исходящей из этого города, и, следовательно, не был изуродован телевизионными антеннами, торчащими с крыш хижин, ржавыми автомобилями, припаркованными рядом, и ктеремианцами, выряженными в гротескные имитации земной одежды поверх их шкур в перьях.

Грохот молота по железу доносился из кузницы, а всепроникающие запахи мусора и нечистот – отовсюду. Деревня казалась неумеренно переполненной для своего размера. Головы, шеи и конечности фши увешивали цветами и другими украшениями.

Вождь Хадаля, которого Бертин представил как Вице–2, вышел, чтобы встретить их, с почетной охраной из копейщиков и лучников. Моянг заметил, что Бертин бегло говорит на языке фши. Единственное, что ему давалось не идеально, его свистки (передаваемые на письме числами) были не такими резкими и четкими, как в речи урожденных ктеремианцев. Вряд ли Бертина стоило за это винить, поскольку у него не было таких прекрасных розовых ктеремианских резцов, чтобы свистеть сквозь них.

И все же Моянг, который всегда достаточно хорошо справлялся с торговым пиджином и поверхностным объемом языка, диалектом которого был фши, не восхищался этим лингвистическим достижением Бертина. Ему самому от такого достижения пользы не было.

За полями вокруг деревни простирались бесконечные леса. Группа фши перемещалась по одному из этих полей с граблями и катком, разглаживая его. Над верхушками деревьев Моянг видел горный пик Спатрил. На высоте двух третей его склона он обнаружил светлое пятно и в бинокль разглядел, что это развалины Жовакима.

Моянг чувствовал, как учащается его пульс от стремления немедленно начать туда подниматься. Он уже воображал драгоценные камни и роскошные одеяния, в которые он облачит своих жен на барыши от добычи, поскольку он был щедр к своей семье.

Соблюдя протокол, почетная гвардия смешала ряды и вместе со всем племенем толпилась вокруг пришельцев, трогая их оборудование когтями и комментируя физиологию и предполагаемые обычаи землян. Моянг, зная, что нельзя выказывать нетерпение или презрение, стойко перенес обследование, пока фши не разбрелись по своим делам. Затем на своем ломаном фши он спросил вождя, где можно разбить палатку.

Вице–2 указал на ровный участок и тоже отбыл. Как только палатка поднялась, Моянг заметил:

– Они всегда так одеваются?

– Нет, – ответил Бертин. – Они собрались из дальних хижин для брачного танца этим вечером. Вот почему они так украсились.

– Как долго это продлится? Я бы не хотел бодрствовать всю ночь.

– Боюсь, что придется. Они танцуют непрерывно, пока в полдень не состоится спаривание. Это захватывающее зрелище.

– Если тебе интересно. Как, ты думаешь, лучше поступить: оставить лагерь здесь и каждый день забираться в горы, чтобы там работать, или перенести лагерь в горы?

– О, вы определенно должны оставить лагерь здесь. На Спатриле нет воды, и вам придется таскать ее наверх каждый день.

Моянг спросил:

– Какая разница, спускаемся мы с горы каждый день и снова влезаем или сначала вверх, а потом вниз?

– Если вы тащите воду вверх, вы преодолеваете силу тяготения, в то время как, если вы тащите свою добычу вниз, гравитация будет вам помогать.

Моянг задумчиво потер свой почти безволосый подбородок:

– Все равно все это добро будет довольно тяжелым.

Бертин моргнул:

– Не тяжелее, чем вода, которую придется поднимать наверх. Вы не поверите, с какой скоростью вы будете испарять воду в летнее время в этом районе.

– Почему мы не можем посылать помощников вниз за водой?

– Потому что они скоро залягут в летнюю спячку. – Бертин повел рукой, указывая на окружающие джунгли: – Вы глазам своим не поверите, как это все изменится через несколько дней. Все эти деревья превратятся в набор сухих палок без единого листочка. Фши возведут баррикаду из терна вокруг Хадаля и заснут. Потом, с приходом первого дождя осенью, они проснутся и женщины начнут рожать. Вы уверены, что не хотите поменять свой безумный план?

– Ни за что.

* * *

Шума оказалось даже больше, чем ожидал Моянг, и это действительно продолжалось всю ночь. Он вышел из палатки на наступающей заре в мрачном настроении. Лишившиеся цветов фши все еще скакали по полю, которое они равняли не просто так. На одной стороне поля были привязаны несколько домашних животных. Бертин с красными от недосыпа глазами все еще сидел на корточках на краю поля и вел киносъемку.

– Пошли, – прорычал Моянг.

– Куда пошли? – спросил Бертин.

– Мы отправляемся на гору сразу после завтрака.

– Ну и идите.

– Ты идешь с нами.

– Не сегодня, – сказал Бертин. – Не раньше, чем закончится брачный танец, а после я буду слишком уставшим для того, чтобы карабкаться вверх.

– Я сказал, что ты идешь. Не нарывайся.

– Что с тобой такое? Я же вам не мешаю. Идите на свою гору.

– И оставить тебя здесь, чтобы ты повредил наше оборудование или подговорил деревенских против нас? Нет, сэр! Я хочу, чтобы ты был у меня под присмотром.

– Ну, тогда вам придется меня нести. Я слишком вымотан последними делами, чтобы взбираться в горы.

– Черт побери, может, это заставит тебя передумать! – Моянг отстегнул ружье с пояса и со щелчком переломил ствол.

– Ну, и чего ты ждешь? – сказал Бертин. – Давай стреляй!

Моянг положил палец на спусковой крючок. Затем он опустил ружье.

– Ты безумный фанатик. Ты знаешь, что я не хочу убивать тебя. Я не убийца, а просто честный охотник за сокровищами.

– Тогда ради чего весь этот шум? Все, о чем я прошу, это оставить меня в покое сегодня, чтобы я мог досмотреть церемонию. Вам тоже будет интересно, если вы на минутку забудете о золоте.

– Мне? Вряд ли.

– В любом случае вам и вашим спутникам нужен отдых не меньше, чем мне. Если вы остаетесь здесь на все лето, у вас будет полно времени, чтобы прочесать развалины. Один день задержки вам не навредит.

– Даешь мне слово, что завтра пойдешь с нами без споров?

– Конечно, конечно.

– Ладно, – сказал Моянг. – Мы выйдем за час до рассвета, чтобы добраться до Жовакима до дневной жары.

– Здравая мысль. А теперь посмотри танец.

– Я лучше соображу какой-нибудь завтрак.

– О, но смотри, они как раз приближаются к кульминации. Ради того, чтобы увидеть это, некоторые туристы путешествуют несколько световых лет.

Моянг заколебался, наблюдая за шеренгами ктеремианцев, раскачивающихся взад и вперед. Пока он так стоял, заинтригованный вопреки самому себе, из палатки выбрались Ма и Петерсон. Последний заметил:

– Эти пацаны определенно умеют вдувать.

– Что? – спросил Бертин.

Петерсон повторил свою ремарку погромче, чтобы перекрыть гул, и выполнил собственное небольшое танцевальное па, чтобы проиллюстрировать сказанное.

Моянг спросил:

– А для чего все эти животные, привязанные на краю поля?

– Они для того, чтобы дать кровь, – сказал Бертин.

– Какую кровь?

– Ну, хотя они обычно вегетарианцы, мужчине-ктеремианцу требуется выпить крови, чтобы стать плодородным.

– Да ты что? – сказал Петерсон. – Тогда у меня есть идея.

– Ну или, по крайней мере, они в это верят. Никто не знает, правда ли это или просто суеверие.

Несколько ктеремианцев вышли из танца и возились с животными. Они установили большую глубокую чашу. Двое из них тащили одно животное, свлека, к чаше до тех пор, пока его голова не свесилась через край сосуда. Другой фши, которого Моянг по украшениям опознал как Вице–2, перерезал твари горло медным ножом так, что кровь заструилась в чашу.

Звуки рвоты неподалеку заставили Моянга обернуться. Ма, чувствительный к таким вещам, мучился желудком. Моянг повернулся обратно, чтобы досмотреть представление. Когда потянули второе животное, Моянг внезапно почувствовал сильную хватку когтистых ктеремианских рук на своих руках.

– Эй, – закричал он, выворачиваясь из захвата. Но поскольку они были намного крупнее, освободиться не получалось.

Два больших фши обхватили его сзади. Еще до того, как он повернул голову, протестующие крики двух компаньонов подсказали ему, что их также схватили. Бертина и местных помощников из Свехо тоже удерживали.

– Бертин! – закричал Моянг. – Что происходит?

Рыжий спокойно ответил:

– Они собираются перерезать нам горло, как и другим животным.

– Что? Почему? Сделай что-нибудь! Поговори с Вице–2!

– Невозможно разговаривать с ктеремианцем во время брачной охоты.

– Но откуда у них эта идея? Они казались дружелюбными!

– Они такие и есть, когда не вовлечены в церемонию. Сейчас же они нас рассматривают как тузатша и убьют без зазрения совести.

Ужасное подозрение закралось в голову Моянга.

– Ты знал, что это случится.

Бертин кивнул.

– Ты хочешь сказать, что намеренно завел нас в ловушку?

– Мне пришлось.

– После того, как мы спасли тебе жизнь и все такое?

Бертин пожал плечами, насколько смог со связанными руками:

– Мне жаль, но таков был выбор: или это, или вы разрушите исторические записи о Жовакиме. Я пытался отговорить вас от вандализма, но понял, что вы уже все решили.

Все животные уже были убиты, и одного из местных помощников тащили к чаше. Моянг завопил:

– Ты хочешь сказать, что согласен с тем, что убьют не только нас, но и тебя? Ты сумасшедший! Мне следовало застрелить тебя прямо сейчас…

Бертин меланхолично улыбнулся:

– В ближайшие сто лет мы все умрем в любом случае, а знание остается навечно.

Первому помощнику горло уже перерезали, и к чаше вели сопротивляющегося второго. Кучка фши, стоящих у чаши, похоже, затеяли какой-то спор. Наконец вся группа во главе с Вице–2 повернулась и направилась к жертвам. Вождь заговорил на рокочущем языке фши, обращаясь к Бертину, чьи руки освободили.

– Почему они тебя отпускают? – закричал Моянг.

– У них возник небольшой спор. В результате они решили, что, раз я говорю на языке фши так хорошо, у меня должна быть душа фши, и поэтому меня следует считать членом группы «свои».

– А как же мы?

– К сожалению, ты говоришь с акцентом, который они распознают как акцент значи. Значи, как их заклятые враги, естественно, члены группы «чужие».

– Ты знал, что они собираются тебя освободить, ты, коварный дьявол?

– Нет. Ну или, скорее, были шансы пятьдесят на пятьдесят, что они могут это сделать. Казалось, что стоит воспользоваться этим шансом.

Все местные помощники кончились, потащили Ма, протестующего пронзительным верещанием. Моянг сказал:

– Послушай, Бертин, выручи нас, и я уйду навсегда, больше даже не взгляну на твой проклятый город…

Еще одно пожатие плечами.

– Мне жаль, но я бы не смог, даже если бы захотел.

Моянга, выкрикивающего истерические проклятия, поволокли к чаше. Когтистые руки протянулись с дальнего конца сосуда, ухватили его за волосы и оттянули голову, лицом вниз, над сосудом с кровью, которую набрали до этого. Последнее, что увидел Али Моянг в жизни, – отражение собственного потрясенного лица в алой поверхности, глядящее на него в упор.