Ладно, милая, значит, я животное и невежа. Но я не вернусь на вечеринку Джека и не буду извиняться. Я собираюсь отвезти тебя домой, и себя тоже.

Конечно, я знаю, что это была только шутка. Но, дорогая, если мы собираемся пожениться, ты должна знать, что я не терплю розыгрышей. Больших или маленьких; теперь или когда-либо в будущем.

Можешь звать меня чопорным или говорить, что у меня нет чувства юмора, это меня не изменит. А если у тебя есть какие-то планы переделать меня после свадьбы, то лучше тебе отказаться от них.

Почему? О, я и никогда-то их не любил, но после того, что случилось на Суоми…

Я что, тебе никогда не рассказывал?

…Ну, это была моя первая экспедиция. Я только что выпустился, получив диплом журналиста. Это было как раз после того, как появился движитель Раскольникова и дал возможность посылать частные межзвездные экспедиции, а также возвращаться из них в пределах одного поколения. Я изучал биологию у Отиса Мэя и получил письмо от него с просьбой заскочить.

Ты ведь его не знаешь, правильно? Он лысый коротышка и пятнадцать лет назад был очень крепким и мускулистым. Он полон энергии и суеты; достаточно приятный, но строгих правил. Наилучшее вечернее развлечение для него – это пойти в спортзал YMCA и поработать там на параллельных брусьях.

С ним было еще двое. Один высокий, бледный, сутулый парень с профилем как у полярного медведя: большой заостренный нос, выдающийся вперед, но ни лба, ни подбородка, считай, нет; песочные волосы, голубые глаза навыкате. Мне он показался хрупким.

– Мистер Фиш, это Рой Ласкарис, – представил меня Мэй. – Был когда-то моим студентом. Рой, мистер Уинтроп Фиш.

Носатый выставил большую узловатую руку и схватил мою, практически расплющив ее. Он наклонился вперед и закричал, брызгая на меня слюной:

– Рад с вами встретиться, Рой! Поехали с нами, и мы покажем этому чертову миру, что такое экспедиция! Ласкарис – это греческое имя, так?

– Э-э-э… да, – сказал я.

– Великолепно! Великие умы, великие герои, великие предприниматели, все греки! Один грек может надуть пятеро армян и пять евреев! Хе-хе-хе! Мы им покажем, Рой, молодой-молодой!

Фиш издал громкий блеющий смешок и доломал оставшиеся кости в моей руке финальным пожатием. Мэй так говорил, будто я должен был знать, кто он такой. Очевидно, он был не таким хрупким, как казался, совсем наоборот. Речь его выдавала члена высшего общества Нью-Йорка с привитым к ней псевдобританским произношением, но о грамматике он и не думал беспокоиться. Это производило чудной эффект. Мне не очень-то понравилось, что он начал с шуток о сметливости моих предков. Они вообще-то жили в этой стране уже четыре поколения, так что я был не больше грек, чем Теодор Рузвельт – голландец.

– А это доктор Эдвард Сандер, – продолжал Мэй.

Он указал на третьего человека: невысокого мужчину среднего возраста с квадратным лицом, седеющими усами и длинными волосами. Доктор Сандер пожал мне руку мягким мышиным пожатием и пробормотал что-то общепринятое.

Мы сели, и все остальные уставились на меня. Мэй сказал:

– Рой, я позвал тебя, чтобы предложить работу в межзвездной экспедиции, которую финансирует мистер Фиш.

Так, с этим понятно. Я был страшно удивлен. Кто я такой, пацан только после колледжа и даже без работы, хотя я уже кропал понемногу для Record.

– Это чудесно, профессор Мэй, но какого рода работу? – спросил я. – Я не знаю, что бы я мог делать в такой экспедиции. Я не ученый.

– Секретарем, – сказал Мэй. – Вести записи, дневники и так далее. Писать официальные статьи для газет, чтобы опубликовать по возвращению. Все, что будет нужно. В экспедициях, как эта, на каждого приходится по дюжине профессий и двойной объем работ. Корабль слишком мал, чтобы вместить всех специалистов, которые могут понадобиться.

– Как так вышло, что выбрали меня?

Я не собирался слишком сильно настаивать на моей бесполезности, но и не хотел попасть в состав, выдавая себя за кого-то, чтобы потом не разочаровать их. Тем более что в то время я был довольно хлипким, необщительным и не любителем путешествий.

– Следил за тобой, – сказал Мэй. – Нужны люди без близких родственников, для начала. Замедление времени, знаешь ли. Надо, чтобы не было препятствий уехать на годы. К тому же нам нужна молодежь, которая хорошо приспосабливается и сломанные кости у них быстро заживают.

– Куда ехать-то? – спросил я.

– Кеид А Два, или Омикрон Два Эридани А Два, – сказал он. – Шестнадцать световых лет. На тяге Раскольникова займет полтора года объективного времени, чтобы добраться туда, хотя для вас всех это будет незаметно. Одна экспедиция уже была, нипперская. Только предварительная разведка, поверхностная. Мы надеемся провести тщательное экологическое исследование.

– А какие… э-э-э… условия?

Я знал, что руководители экспедиций вечно пытаются сэкономить деньги, набирая людей, которые готовы работать бесплатно. Я не был уверен, что хочу отлучиться на несколько лет только за стол и кров.

Мэй посмотрел на Фиша, который, казалось, впал в транс. Фиш проснулся и сказал:

– А? Что такое?

– Он спрашивает о зарплате, – сказал Мэй.

– О, не беспокойся, старина, – закричал Фиш. – Я тебе заплачу. Столько же, сколько преподаватель получает здесь в университете. Я не верю, что в таких экспедициях люди должны работать бесплатно. Если не платить, с ними не сладишь. Они будут вправе уйти из-за любого дурацкого спора. Ну, что скажешь, дружище? Ты с нами?

– Ну… могу я подумать какое-то время? – спросил я.

Мэй начал:

– Не вижу, почему бы и нет…

Но Фиш его перебил.

– Не-е, не можешь, – сказал он, глотая «ж». – Решай сейчас, старичок. Первооткрыватель должен быть человеком решительным, так ведь? Это один из способов выбрать правильных людей, а? Так что решаешь, Рой, старина?

И опять раздался этот идиотский смех.

– О́кей, – сказал я. – Поехали.

Фиш подскочил ко мне. Я думал, что он набросится на меня, но все, что он сделал – опять выкрутил мою вялую руку и постучал по спине.

– Вот таких парней я люблю, – сказал он. – Знает, чего хочет. Как и этот греческий герой… Улисс? Точна, я думаю, что буду звать тебя Улисс, а? Хе-хе-хе.

* * *

Наверное, я был ужасно глупым, потому что мне и в голову не пришло, что Уинтроп Фиш тоже собирается в экспедицию. Думая об этом позже, я видел, что он это подразумевал довольно явно. Начнем с того, что в то время ему было больше тридцати лет, что мне казалось тогда сенильной старостью. Кроме этого, я предполагал, что миллионеры, которые финансируют экспедицию, остаются дома, потому что от них будет мало толку на других планетах и они будут только занимать место, которое лучше отдать ученым. Если бы сейчас кто-то предложил мне место в экспедиции с человеком вроде Фиша, я бы отказался, потому что знаю, как один эксцентрик может все испортить.

Когда Мэй созвал встречу всех участников экспедиции для инструктажа, Фиш и его друг Сандер тоже пришли. Мэй представил их остальным с их официальными титулами, Фиша как охотника, а Сандера – как врача. Сам Мэй был руководителем. Кроме него собрались еще пятеро ученых: три других биолога, геолог и метеоролог. Затем пилот, второй пилот и четыре инженера.

Пилотом был Хэрри Констант, большой парень тяжелого сложения с квадратной челюстью, курчавыми волосами и веселой улыбкой. Он произнес:

– Скажите, профессор, это все люди для этой экспедийки?

– Да, – сказал Мэй.

– Дам не будет? – спросил Констант.

– Нет. Я объяснял, что выбрал только холостых мужчин…

Констант прервал:

– Ну, да, конечно, но что, не могли выбрать ученого женщину? После шести месяцев на Суоми даже такая будет выглядеть привлекательно.

Второй пилот, маленький парень по имени Филип О'Салливэн, рассмеялся, но Мэя шутка разозлила, и он сказал:

– Мистер Констант, я кое-что знаю об организации экспедиций. Смешение полов – верный способ нарваться на неприятности. У нас будет достаточно трудностей, чтобы не добавлять других, вызванных человеческой слабостью.

– Чертовски верно, – разразился Уинтроп Фиш. – Женщины – поистине притча во языцех и непрерывное шипение. Никогда не доверяй женщинам.

* * *

На последней трапезе перед отправкой на Суоми – то есть Кеид А II – Мэй рассказал нам о планете, хотя мы и так уже знали о ней немало.

– Первые две недели будут самыми трудными, пока не устроимся. Работать круглые сутки, валить деревья, расчищать место, разгружать корабль, настраивать аппаратуру. Каждый вносит свой вклад. Как устроимся, мы будем в безопасности, несмотря на грязь и мошек. Ровный климат, ни штормов, ни землетрясений, все животные довольно медленные, хотя некоторые и ядовитые. Есть только одна настоящая опасность – если верить нипперам – нопредасы.

– Что это, профессор? – спросил Констант.

– Naupreda yamamotonis. Один из мегамезидов. Выглядит как переросшая минога, до шести метров в длину. Поодиночке не опасна, только в стае. Образует огромные сферические колонии на болотах, тысячи нопредасов, спутанные вместе в их собственной слизи.

– Вы имеете в виду, что они как змеи? – спросил Фиш.

– Похожи. Рудиментарные конечности, перемещаются по-змеиному. А что?

– Боже правый! Я смертельно боюсь змей, – сказал Фиш.

– Как-то не вовремя это обнаруживается, – заметил Мэй. – Как раз когда мы собрались на планету, где большинство крупных животных безногие или как минимум змеевидные.

– И я так думаю. На других крупных животных мне наплевать. Я могу подойти прямо ко льву и плюнуть ему в глаз. Но змеи – бр-р-р!

– Можете оставаться в своей палатке, когда они рядом, – сказал Мэй. – Так вот, нопредасы образуют такие колонии, плодятся, выбираются за мембрану, окружающую гнездо, и вытягиваются в колонну. Огромная извивающаяся масса; плавают, ползают, едят – все в строю. Сделать ничего нельзя, только бежать в надежде, что они тебя не накроют. Стрелять бесполезно – их слишком много. У нас есть огнемет и коробка фосфорных гранат. Если убить достаточное количество в голове колонны, остальные повернут. Инстинкты: живые нопредасы издают запах, который привлекает других особей вида; мертвые – запах, которого они избегают. Сложный шаблон поведения развился из нескольких простых химических стимулов, как у муравьев-легионеров. Иногда колонна случайно присоединяется сама к себе, образуя замкнутую фигуру, и нопредасы маршируют до тех пор, пока не умрут от истощения.

Суоми – это неофициальное имя Кеид А II. В японской экспедиции был такой финн, который думал, что планету надо так назвать не потому, что это финское название Финляндии, а потому, что слово, означающее «топь», будет уместным. Я никогда не слышал о более болотистой планете. На ней не так много водной поверхности и очень низкий профиль, ни высоких гор, ни глубоких океанических впадин. Так что вся вода, что на ней есть, распределена по миллионам прудов, озер и болот с очень небольшим количеством морей, куда она могла бы сливаться.

Сухие поверхности – если можно какое-либо место на Суоми назвать сухим – покрыты толстой порослью, которая выглядит как растения, что росли на Земле в каменноугольном периоде: мхи, хвощи, папоротники размером с дерево. Большинство этих растений слишком мягкие и сочные, чтобы быть полезными для экспедиции, и ядовитые для человека. Это довольно однообразная флора; ни цветов, ни широколистных растений.

Животные похожи на ранних амфибий, большинство в форме угрей, хотя встречаются и другие формы и размеры, с ногами или без. Представьте себе мир, кишащий лягушками, хвостатыми лягушками, тритонами, сиренами, саламандрами и им подобными, всех размеров, от булавочной головки до десяти метров в длину. Укус многих из них ядовит. На всей планете есть только несколько высоких мест, которые действительно можно назвать сухими, и это полюса. Жизненный цикл всех животных включает в себя размножение в воде, поскольку нет больших площадей, на которых они бы могли расселяться.

Мы разбили лагерь на самом высоком клочке суши, который смогли найти в этом месте. Позади нас раскинулось болото с таким количеством похожих на камыш растений, высотой в тридцать метров, что было почти невозможно войти в него. Впереди был небольшой перешеек между двумя озерами, за которыми снова начинались болота и пруды. Еще дальше протекала река Биби.

В экваториальной области, где мы находились, температура была довольно комфортной, но пришлось приспособиться к семнадцатичасовым суткам вместо привычных двадцати четырех. Кислорода для дыхания хватало – шестнадцать процентов, – но углекислого газа было слишком много – пять с половиной. Некоторое время это можно переносить, хотя дышишь тяжело, но за несколько часов такого дыхания можно отравиться – получить острый ацидоз. Поэтому за пределами палатки необходимо носить респираторный колпак из тонкого прозрачного пластика с химическим фильтром на вдох для поглощения избытка CO₂. Это не так плохо, как обычная кислородная маска, которая давит на переносицу, но все равно неудобно. Кроме этого, приходится практически жить в высоких резиновых сапогах из-за грязи.

Так что представьте себе небольшой лагерь с герметичными палатками, химической печкой (поскольку местные растения не горят в такой сырой атмосфере с пониженным содержанием кислорода) и участком, на котором ученые сортируют и чистят свои образцы, и все это утопает в слизистой грязи. Вокруг однообразная темно-зеленая стена растительности, гигантские хвощи и стрелы спаржи без каких-либо листьев.

И еще шум! День и ночь животные поднимают ужасный шум, состоящий из хрипа, хрюканья, писка, рева и отрыжки. Брачные призывы, я полагаю. Если присмотреться, иногда можно увидеть одного из хрипунов, но обычно не больше, чем темное отсвечивающее пятно на воде.

Членистоногие подобны нашим насекомым, но большинство из них – крупные двукрылые создания, имеющие всего четыре ноги. Они немного напоминают летающих пауков и проникают повсюду. Некоторые кусаются. Потом они, вероятно, умирают от несварения, но для землян это слабое утешение.

Еще эта дымчатая атмосфера над головой, из-за которой Кеид выглядит как оранжевая клякса, когда ее видно. Чаще она за облаками, а ветер дует с северо-востока день и ночь, от пятнадцати до двадцати миль в час. Время от времени облако проливается дождем, но настоящих буйных штормов нет.

Вскоре я понял, что секретарь экспедиции, самый молодой ее участник, то есть Рой Ласкарис, это также мальчик на побегушках и чернорабочий. Мы пахали как проклятые, шлепая в сапогах с килограммом грязи на каждом; отскребали ее, и через пять минут она налипала снова.

Парочка самых больших животных, размером с крокодила, забрела в лагерь, и пришлось их пристрелить, чтобы они не сожрали нас своими треугольными пастями, обычными для всех позвоночных на Суоми. После этого мы поставили небольшой электрифицированный забор, чтобы отпугивать крупных позвоночных, которые могли быть опасными.

Уинтроп Фиш вносил свой вклад в работы по хозяйству и трудился, как бобер. В действительности он делал больше меня. Несмотря на свой бледный, нездоровый вид, он был силен как бык, а я был тощий, со слабой мускулатурой, хотя к третьей экспедиции довольно окреп.

Работа пошла на убыль после двенадцати дней, когда мы установили автоматическую аппаратуру. После этого ученые завалили меня своими записями, которые я должен был печатать и сортировать: листы с каракулями заметок, учетные карточки, слайды, этикетки и отчеты.

Все еще оставалось много грязной работы: готовка, уборка, закапывание образцов, которые разложились и стали бесполезны, и так далее. Мэй попытался пристроить к этому пилотов и инженеров, но они все оказались ленивыми или криворукими. В результате мы с Фишем делали большую часть работы. Фиш старался изо всех сил победить свою боязнь змей и добился того, что мог подобрать мертвую безногую амфмибию и закопать ее, хотя сначала при этом бледнел и дрожал. Сандер помогал бактериологу.

Пилоты и инженеры, все шестеро, держались отдельно от остальных членов экспедиции. Констант был естественным лидером этой группы, поскольку был самым большим и самым агрессивным. Их праздность никому не нравилась. Однажды вечером, во время ужина в главной палатке, Мэй, как обычно, спросил, кто что думает. Уинтроп Фиш выпалил:

– Смотрите, профессор, мы с Роем делаем как проклятые всю работу по хозяйству, а экипаж просиживает свои жирные задницы, играя по маленькой и пошучивая над нами. Я не против тяжелой работы, но ее следует распределять более… более справедливо, а? Я знаю, что вы босс, но, если я за все это плачу, я не должен делать всю грязную работу.

Он размахивал руками и брызгал слюной, пока произносил эту тираду.

Весь экипаж начал говорить одновременно, каждый бахвалился какой-нибудь работой, что он сделал за пару дней до этого. Хэрри Констант зевнул, почесал череп и сказал:

– Ясное дело, мы работали. Он просто не знает, что происходит. Он ходит и бормочет себе под нос…

Тут вклинился маленький доктор Сандер, который обычно вел себя так тихо, что его просто не замечали:

– Довольно, Хэрри!

– Почему? – спросил Констант с невинным видом.

– Ну… э-э-э… – пробормотал Сэндер.

– Сейчас мы это утрясем, – сказал Мэй. – Никаких азартных или других игр в рабочее время.

Экипаж застонал. Констант сказал:

– А, черт! В такой скукотище я еще не бывал. Ни дамочек, ни выпивки, не покурить из-за атмосферных фильтров, а теперь еще и в карты не поиграть. Боже! Каким же ты ханжой оказался. – Он поднялся и натянул колпак на голову. – Пошли наружу и послушаем кваканье лягушек, парни! Больше заняться нечем.

На некоторое время обстановка разрядилась. Экипаж работал больше, так что Уинтроп Фиш и я продвинулись с нашей работой и однажды оказалось, что нам нечего делать, пока ученые не наберут новых образцов. Фиш сказал мне за завтраком:

– Рой, старина, пойдем сегодня немного поохотимся, что скажешь, а? С тех пор, как мы прибыли, я ни одного выстрела еще не сделал. Давай возьмем дробовик для отстрела образцов и винтовку, на случай если наткнемся на этих нопредасов. Что скажешь, а?

Он хлопнул меня по спине.

– Эй, вы, будьте осторожнее. Тут легко заблудиться, – сказал Мэй. – Вот вам набросок карты, и не уходите за пределы видимости флага.

Мы вывесили американский флаг на вершине телескопического алюминиевого флагштока, не только из патриотизма, но и в качестве ориентира. В этом плоском ландшафте его было видно издалека, если найдешь дерево, на которое можно вскарабкаться без опасения, что оно под твоей тяжестью сломается и сбросит тебя в трясину.

– Слушайте, профессор, а не дадите ли нам пару этих фосфорных бомбочек на случай, если встретим нопредасов? – спросил Фиш. – Что скажете, а?

– Нет, – ответил Мэй. – Если встретите, вы сможете убежать от них. Гранаты пригодятся, если колонна направится к лагерю.

Итак, мы с Фишем взяли ружья и отправились, надев пластиковые капюшоны на головы, а сумки для сбора образцов на спину. Скоро я понял, почему нам не стоило волноваться о том, чтобы выйти за пределы видимости флага. Во-первых, если ты утопаешь по щиколотки в грязи, то идешь не очень быстро. Во-вторых, земля была так изрезана прудами, что приходилось покрывать тройное расстояние, вместо того чтобы дойти куда-то по прямой. И то, что гравитация здесь примерно на три процента меньше земной, не очень-то помогало.

Мы прошли по перешейку перед лагерем и продолжили идти по обширному болоту за ним. Это болото было частью бассейна реки Биби, в которую стекала вода из озер. Но Биби течет так медленно и делится на такое количество рукавов, заводей и топей, что невозможно сказать, в какую сторону она течет, если нет карты.

И наконец, этот короткий день дурачит тебя, даже после того, как вроде к нему привык. Мы поспешили домой, наполнив сумки только наполовину, чтобы ночь не застала нас на болоте.

Кроме отстрела некоторых мелких экземпляров из дробовика, ничего особенного на этой маленькой охоте не случилось. Зато я смог лучше разобраться в характере Уинтропа Фиша. Он много говорил, но, поскольку мы оба надели колпаки, плеваться слюной он не мог. Я узнал, что Фиш так и не закончил средней школы, но он оказался начитанным, особенно в литературе о природе, охоте и естественной истории.

Проблема была в том, что он не мог осмыслить многочисленные факты, которые насобирал. Вместо причин и принципов его голова была набита детскими предрассудками, клише и расхожими суждениями. Вы знаете, что это за суждения: все женщины – хищницы и предательницы; все греки (то есть я) ловко торгуются; все политики продажные и т. д. Он действительно верил всему этому, и спорить с ним было бесполезно. Например, всякий раз, когда мы видели животное, которое могло быть плотоядным, он подстреливал его, независимо от того, имелся у нас уже такой образец или нет. Он называл это «очистить страну от хищников, чтобы защитить дичь», хотя на планете не было ничего, что мы бы назвали дичью.

– Я всегда убивал и всегда буду убивать каждого вшивого хищника! – кричал он, размахивая руками. – Вороны, ястребы, дикие кошки и все такое. Я их всех убью!

Я усвоил от биологов поверхностное представление об экологии и пытался спорить о месте плотоядных в хорошо сбалансированной фауне.

Фиш в ответ вопил еще громче:

– Я их всех поубиваю! Они жестокие и зловредные! Твоя проблема в том, старина Рой, что ты слишком мягкотелый для этой работы. – Он шутливо ткнул меня кулаком, едва не сломав мне руку, и продолжал: – Ты никогда не был в таких великих местах под небом, где был я! Охота и рыбалка – это занятие для настоящего мужчины. Энергичная жизнь! Давай-ка я расскажу тебе о том времени, когда… —

После того как он пересказал какую-то бессмысленную охотничью историю, он заявил: – И тебе надо посмотреть на мои трофеи у меня дома! У меня есть дом, знаешь, в округе Уэстчестер. Большой, хотя я обитаю в нем совсем один, не считая повара, дворецкого, садовника и служанки. С тех самых пор, как моя жена сбежала с ребенком…

Он перестал болтать, чтобы засунуть носовой платок под край колпака и утереть слезы.

– Никогда не верь женщинам, старина! – сказал он. – Они все ветреные предательницы, как говорится в хорошей книге! Я один раз поверил, и смотри, что со мною стало. Если бы мой адвокат не накопал доказательств, ну, не знаю, ободрала бы она меня как липку, старичок, догола. Но ты слушай сюда, после того как вернемся на Землю, ты должен приехать повидать меня. У меня настоящих-то друзей, считай, нет, хоть и дом о двадцати комнатах. Покажу тебе мои трофейные головы и рекордного лосося… Да, так о чем я говорил? А… да, у меня и плавательный бассейн есть. Если у тебя нет своей машины, можешь пользоваться моей. Что скажешь, а? Скажи, что приедешь ко мне, Рой! Я, черт побери, все время один!

Он хватал мою руку своими стальными пальцами, и я видел, что он действительно умоляет.

– Конечно, Уинтроп, я буду рад приехать, – сказал я, но мысленно насторожился. Не думаю, что у него были гомосексуальные наклонности, но надо следить, с кем имеешь дело.

Он шлепнул меня по спине и чуть не свалил лицом в грязь.

– Я знал, что ты захочешь! – завопил он. – Мы прекрасно проведем время, а? А теперь давай, завали парочку этих чертовых хищников!

У меня складывалось впечатление, что личность этого человека перестала развиваться с тех пор, как ему было девять или десять, и он все еще оставался по сути добрым одиноким благонамеренным парнем, несмотря на все его странности.

Я спросил:

– Уинтроп, а почему док Сандер зашикал Хэрри Константа, когда тот недавно упомянул о твоей привычке говорить с самим собой?

Он хихикнул и посмотрел на меня со странным выражением, будто маленький ребенок, пытающийся схитрить.

– Ну… э… – сказал он, – я не собирался об этом говорить. Но раз ты будешь одним из моих немногих настоящих друзей, старина Рой, я тебе скажу по секрету, что в прошлые годы я был серьезно болен. Да-а, очень болен. Старый добрый доктор не хочет расстраивать мне нервы, чтобы из-за этого болезнь снова не вернулась.

Так вот, дорогая, во всех моих трех экспедициях я никогда не чувствовал такого чистого ужаса, как тогда. Вот я посреди миллионов квадратных километров грязи и болота, запертый этими бесконечными темно-зелеными древовидными мхами с человеком, который был «болен», да вот только я сразу понял, что это за болезнь. Если нас не накроет и не пожрет слизистая масса нопредасов, Уинтроп Фиш непременно совершит что-нибудь ужасное, чтобы погубить экспедицию. И что можно сделать с тем, кто финансирует ее?

В то же время, парень мне по-прежнему нравился. Я не очень хорошо относился к психам, но Уинтроп Фиш был скорее как дитя или собака, которые вечно делают что-нибудь не так, а потом лезут обслюнявить тебя, гадая, почему ты рассердился.

Я попробовал еще покачать из него информацию о болезни. Но он замкнулся и говорил только об охоте и рыбалке, пока мы не вернулись.

Мы отдали ученым собранные образцы и направились к нашим палаткам, чтобы полежать несколько минут перед ужином. Я как раз снял второй сапог, когда услышал самый настоящий истошный крик.

Я выглянул и увидел Уинтропа Фиша, выдирающегося из своей палатки, не останавливаясь, чтобы пристегнуть входной клапан и сохранить воздух внутри и даже чтобы натянуть колпак на голову. Он орал благим матом:

– Меня достали! Пришли за мной! Помогите! Хватайте ружье!

Все повыскакивали. Фиш пробежал весь лагерь, споткнулся о колышек палатки и упал, поднялся, весь перемазанный грязью, и побежал в другом направлении. На этот раз он споткнулся об электрифицированный забор, порвал один из проводов и получил удар током. Он снова поднялся, визжа как банши, и снова припустил. Он вопил, хихикал и плакал одновременно. На этот раз он направлялся в палатку с оборудованием.

Док Сандер закричал:

– Остановите его, кто-нибудь!

Я сделал пару шагов и провалился в грязь в одних носках. Пока я мешкал, Фиш нырнул в палатку с оборудованием, выскочил с винтовкой, которую мы брали на охоту, и начал палить в их с Сандером палатку.

Он успел сделать два выстрела, прямо посреди густонаселенного маленького лагеря, прежде чем зоолог Майер не повалил его футбольным захватом, а геолог Радек выкрутил ружье из его рук. Понадобилось четверо мужчин, чтобы удержать его, и только по счастливой случайности он никого не убил.

Все это время Хэрри Констант и Фил О'Салливэн болтались вокруг, хохоча как сумасшедшие и хлопая друг друга по спине. О'Салливэн был приятным парнем, но он боготворил Константа и участвовал во всем, что тот затевал.

Сандер прибежал со шприцем и протолкался сквозь толпу вокруг Фиша. Тут же Джейк Радек отошел к палатке Фиша и Сандера, забрался внутрь и выскочил, волоча мертвого трехметрового птиссуса, то есть Ptyssus kuritae, тварь, похожую на угря, которая карабкается по деревьям и бросается на проходящих мимо, как анаконда. Фиш обнаружил, что тварь свернулась на его койке как живая, с распахнутыми челюстями, обнажив клыки. В сумраке палатки он чуть не сел на нее, прежде чем заметил. Его страх змей сделал все остальное.

Нам пришлось заделывать дыры в палатке, чтобы можно было ее снова использовать. Уинтроп Фиш вошел и лег.

– Он будет спать до завтра, – сообщил Сандер. – Я хочу поговорить со всеми вами за ужином.

Когда я подал ужин – была моя очередь, – Сандер оглядел палатку и сказал:

– Я так понимаю, это твоих рук дело, Хэрри?

– Нет, сэр, ничего подобного, – ухмыляясь, ответил Констант. Не думаю, что хоть кто-то ему поверил.

Сандер продолжил:

– Ну, кто бы ни устроил этот розыгрыш, не стоит его повторять. Уинтроп – человек с нестабильным здоровьем. Еще одна шутка вроде этой может иметь непредсказуемые результаты.

– Какие, например? – спросил Констант.

– Смерть, возможно.

– Что вы имеете в виду, док? Это была лишь маленькая безвредная шутка. Людям надо чем-то заняться, чтобы не умереть от скуки.

– Нет, для Уинтропа Фиша она не была безвредной, – возразил Сандер.

Вступил Мэй:

– Похоже, тебе лучше рассказать всю историю, Эд. Иначе эти шутники не поймут, что они творят.

– Боже правый, я не могу этого сделать! Это раскрытие врачебной тайны…

– Эд! – перебил его Мэй. – Ты должен им рассказать. Хэрри – очень хороший пилот, но во всем, что не касается космических полетов, у него не найдется и второй извилины в мозгах. Ты должен все выложить.

– Но это неэтично, – проблеял Сандер, – и я буду отвечать по закону…

– Как руководитель я приказываю тебе, – сказал Мэй. – Чрезвычайные обстоятельства. Я беру на себя ответственность.

Они еще какое-то время спорили, но Сандер уступил. Отис Мэй может быть очень убедительным. Так что Сандер с несчастным видом начал свой рассказ.

Уинтроп Фиш, поведал он, унаследовал одно из крупных состояний в Америке. Его мать разумно разместила деньги в доверительном фонде, чтобы он не мог их промотать, хотя он и не был расточительным, учитывая его возможности. Его отец умер несколько лет назад в лечебнице «Олимпия» недалеко от Уайт-Плейнс. Инволюционная депрессия, приведшая к самоубийству.

Уинтроп также выказывал признаки расстройства личности в раннем возрасте. У него диагностировали пограничную шизофрению. Это означает, что десятилетиями он мог жить, не причиняя никакого вреда, но в ситуации тяжелого стресса у него мог случиться шизоидный срыв. Богатые шизофреники, бывает, живут всю жизнь без единого срыва, потому что их деньги страхуют их от стрессовых ситуаций.

Констант спросил:

– Вы что, вот такой вот доктор?

– Я психиатр, если вы об этом, – ответил Сандер.

– Но вы нас лечили… как обычно… ну вы поняли… – проговорил Констант.

– Психиатр сначала должен стать доктором медицины, – пояснил Сандер.

Хотя Уинтроп не ушел дальше десятого класса школы, он успешно справлялся, пока не женился в возрасте около тридцати лет. Женился он на проститутке – настоящей закоренелой профессионалке, не наделенной золотым сердцем, как это иногда изображают в литературе. Она вышла на охоту, чтобы заполучить несколько миллионов Фиша каким угодно способом. Она родила ему одного ребенка, но после этого отношения начали портиться. Она пилила его, пока он не зарылся в книгах. Она орала на него днем и ночью. Я не знаю, пыталась ли она довести его до крайности, по крайней мере сознательно, но эффект был именно таким. Он начал ломаться, он стал склонен к насилию; она бежала из дома с ребенком. Последовала длинная и скандальная тяжба. Таблоиды купались в материале. В конце концов их развели. Она получила скромную компенсацию, а он угодил в «Олимпию». Он выказывал симптомы гебефрении…

– Что это такое? – спросил я.

– Это разновидность шизофрении, которая проявляется глупым и дурашливым поведением. Вроде комика, который вечно смеется некстати. Были также несистемные бредовые идеи.

Так вот, прогнозы для гебефрении всегда были плохими. Она быстро усугубляется и приводит к полному отдалению от реальности и расстройству личности. Все заканчивается принудительным кормлением, неспособностью контролировать выделительные функции и так далее. В «Олимпии», однако, работали над новыми средствами, в основном химико-терапевтическими. Мы давали их Уинтропу, и вскоре его поведение перестало ухудшаться и начало восстанавливаться. Год спустя он казался таким же компетентным, как и до срыва, поэтому мы выпустили его из «Олимпии» и водворили обратно в его дом. Мать его умерла, и он страдал от одиночества, но в остальном справлялся.

Профинансировать межзвездную экспедицию он хотел давно и вполне мог это себе позволить, а одним из компонентов его стресса было чувство бесполезности, потому что ни он, ни его отец не были в состоянии закончить образование или получить нормальную работу. Поэтому я подумал, что будет терапевтически полезно позволить ему это сделать, и это послужит делу науки…

Констант прервал его:

– Вы хотите сказать, доктор, что вы послали психа в такую опасную экспедицию только потому, что вы, мозгоправы, решили, что это поможет ему преодолеть какой-то психоз?

– Ну, можно и так сказать, но…

– И вы называете Фиша чокнутым! – прокричал Констант. – Да лопни мои глаза, если это не вы сами психи и есть – рисковать нашими жизнями ради какой-то дурацкой психиатрической теории…

Мэй заголосил:

– Хватит, Хэрри! Не ты определяешь правила в этой экспедиции!

После этого орали уже все одновременно.

Мэй перекричал и успокоил всех, а затем сказал:

– Мне плевать, кто кого считает сумасшедшим. Я вам говорю, что вам следует делать. Хотите пожаловаться – ждите, пока мы вернемся на Землю. До тех пор никаких розыгрышей, шуток, насмешек, подколок и всей этой чепухи. На такой странной планете, как эта, любой розыгрыш – это худшая забава из всех. Вы это видели сегодня. И ты тоже, Хэрри. Понял меня?

Констант промямлил согласие, и мы разошлись.

* * *

Все могло бы обойтись, если бы Констант умел держать рот на замке, но тогда бы он не был самим собой. На следующее утро Уинтроп поднялся поздно и выглядел в целом как обычно, только был потише. Один из членов экипажа пожарил бекон и пошел вокруг стола в главной палатке, раскладывая его. Констант уже закончил завтрак, когда Фиш только начал.

Констант встал, шлепнул себя по большому животу и сказал:

– Не давай ему этот длинный кусок, Уолтер, он подумает, что это змея, и с ним случится припадок.

Он рассмеялся и вышел.

Фиш сидел, будто окаменевший, примерно три секунды. Затем он кинулся из палатки вслед за Константом. Я слышал, как он кричал: «Так это был ты, подонок!», а после этого звуки кулачной драки.

Мы все поспешили наружу, натягивая колпаки. Хэрри Констант с окровавленным лицом лежал в грязи, а Уинтроп Фиш стоял над ним и кричал:

– Вставай, чертова свинья!

Кулаки Фиша были в крови. Констант был моложе Фиша и тяжелее килограммов на пять, но Фиш оказался слишком быстрым для него, после того как завелся.

Констант застонал и сел. Один удар расплющил его нос, второй рассек губу. Хэрри засунул руку внутрь колпака, чтобы ощупать рот. Затем пробормотал:

– Боже, ты сломал мне зуб! Я тебя убью за это!

Он начал подниматься, но тут каждого схватили по два человека и растащили их. Мэй сказал:

– Если вы не прекратите, я, как руководитель, прикажу вас связать. А теперь остыньте. Извинитесь, вы оба: один за розыгрыш, другой за побои.

Прозвучало много угроз и оскорблений, но постепенно они успокоились и даже пожали руки. Сандер отвел Константа в медицинскую палатку, чтобы привести в порядок его лицо.

Несколько часов спустя я с удивлением увидел Фиша и Константа за дружеской беседой.

– Эй, Хэрри, я не хотел выбить тебе зуб, – говорил Фиш. – Я просто хотел навесить тебе пару оплеух.

– Видать, ты сам своей силы не знаешь, – сказал Констант.

– А, это да. Вот что я тебе скажу. Когда вернемся, ты сходи к самому лучшему дантисту в Нью-Йорке, чтобы тебе сделали мост, а счет пришли мне. Что скажешь, а? Пожалуйста, обещай, что сделаешь.

Я не расслышал ответ Константа, но после этого он говорил нормальным голосом, хотя Фиш всегда или орал, или разговаривал заговорщическим шепотом. Констант, тем не менее, казалось, улыбался под пластырями.

* * *

Следующие два дня ученые опережали меня, так что я был слишком занят ведением записей, чтобы уследить за Уинтропом Фишем. Я не сказал бы, что Хэрри Констант выглядел более скучающим и неугомонным, чем обычно, приставая к ученым и задавая глупые вопросы.

Однажды утром я увидел, как Хэрри Констант, Уинтроп Фиш и Фил О'Салливэн собираются вместе прогуляться с винтовкой и дробовиком, как мы с Фишем несколько дней до этого. Я занялся своими делами, а пару часов спустя увидел, как все трое бегут к лагерю как сумасшедшие.

Все, что я знаю об этой вылазке за образцами, я знаю по рассказам участников, по большей части от Фила О'Салливэна.

Похоже, что Констант отвел О'Салливэна в сторонку и предложил чудесно подшутить над Фишем. О'Салливэн колебался из-за того, что рассказал Сандер и приказал Мэй, но Констант мог подбить его на что угодно. Не могу сказать, насколько эта проделка была мотивирована безбрежным чувством юмора Константа – садистским чувством юмора, следует отметить, – а насколько желанием отомстить.

Первым шагом было украсть фосфорную гранату из ящика в палатке с оборудованием. Конечно, Мэй сказал, что надо сберечь их на крайний случай, но такие мелочи никогда не останавливали Хэрри Константа.

Они прошли по перешейку между двумя озерами перед лагерем и проследовали к ближайшему рукаву реки Биби. Там находился своего рода купол из грязи – это было гнездо, которое построили себе какие-то небольшие амфибии. Констант собирался выдать его за колонию смертоносных нопредасов. Затем он собирался бросить в него гранату и вопить:

– Бегите, если хотите жить! Они кишат! Они ползут сюда, миллион слизких змей!

Фиш должен был запаниковать и помчаться обратно в лагерь, поднимая тревогу, в то время как двое других шли бы себе вразвалочку и животы надрывали от смеха.

Вплоть до бросания гранаты все шло по плану. Чего пилоты не заметили, так это того, что в пяти метрах от грязевого холма была настоящая колония нопредасов. Сферическая мембрана, которая образуется вокруг колонии, виднелась над водой, как спина кита.

Констант бросил бомбу и завопил:

– Спасайтесь! Они кишат… Боже, да они и правда кишат! Это не шутка!

Граната взорвалась, испуская струи белого дыма. Множество частиц фосфора попали на мембрану, моментально прожгли ее и возбудили нопредасов, которые, вероятно, уже были готовы разорвать мембрану и отправиться в путь в любом случае. Через десять секунд болото кишело тысячами нопредасов, от малышек с полметра длиной до старожилов в пять-семь метров, дружно извивающихся, открывающих и закрывающих треугольные пасти.

Другие животные тут же изменили мелодию ворчания, хрюканья и кваканья, и болото ожило липкими ползущими, извивающимися, прыгающими тварями, удирающими изо всех сил.

Трое мужчин, глянув один только раз, побежали. От колонии нопредасов было бы легко убежать по твердой поверхности, поскольку они перемещаются не быстрее, чем энергично шагающий человек. Но на Суоми, где ты утопаешь по колено при каждом шаге, или проваливаешься в ямы, полные воды, или должен карабкаться или пролезать под упавшими стволами, или продираться через стену гигантского тростника, все обстоит иначе.

Когда они были на полпути к лагерю, О'Салливэн, бежавший последним, обернулся и увидел, что струящаяся лента шириной в метр – полтора настигает их. Он бросил дробовик, чтобы добавить скорости. Констант мчался первым, Фиш – сразу за ним.

Затем Фиш, у которого была винтовка, остановился и махнул О'Салливэну, чтобы тот бежал дальше. Он выдохнул:

– Давай я буду стрелять, поднимай лагерь…

О'Салливэн был слишком перепуган, чтобы спорить. Фиш начал стрелять в лидирующих нопредасов, только и успевая передергивать затвор. Нопредасов это не обеспокоило, они относились к такой примитивной форме жизни, что вам очень повезет, если вы убьете хотя бы одного выстрелом из винтовки. Но выстрелы оповестили лагерь.

Все бросили свои занятия. Хрюканье и чириканье животных казалось громче обычного. Мы все смотрели на лес за перешейком, откуда выбежали Констант и О'Салливэн. Приблизившись, они начали махать руками и кричать, но слишком запыхались, чтобы сказать что-либо разборчивое.

Они пробежали уже половину перешейка, когда появился Фиш. Он бросил винтовку, когда опустошил обойму, и теперь быстро догонял других, так что они достигли лагеря только на несколько скачков раньше него. Я никогда не видел, чтобы человек бежал так быстро, особенно по грязи и в тяжелых сапогах.

Констант промчался сквозь лагерь. Он что-то кричал и направлялся к кораблю. О'Салливэн остановился, только чтобы успеть сказать Мэю:

– Нопредасы идут, прячьтесь на борту, запритесь…

После этого он тоже убежал.

Если это был очередной розыгрыш Константа, мы не хотели на него попасться. Но если нопредасы уже в пути, мы не хотели оставлять им лагерь, если был шанс сопротивляться. Даже если бы мы забрались в корабль, они бы накрыли все вокруг, сожрали бы наши образцы, а что не сломали или не перевернули, вымазали бы слизью. Забор под током не остановит такую массу.

Прежде чем мы успели что-либо решить, не более чем через пару секунд, в лагерь ворвался Фиш. На этот раз он перепрыгнул через забор. Он побежал к палатке с оборудованием, проскользил по грязи и выскочил оттуда, держа в руках коробку с фосфорными гранатами.

Мы на него не смотрели, потому что из леса показалось скопление скользких тварей поменьше. Некоторые ныряли в озера, а другие лезли и скакали по перешейку по направлению к нам. За ними вышла колонна нопредасов, извиваясь как кошмарный живой ковер. Всякий раз, когда нопредас настигал одного из маленьких ползунов, он останавливался, чтобы проглотить его, в то время как остальные обтекали его и следовали дальше. Колонна направлялась по перешейку к лагерю.

Лагерь взорвался движением. Все ученые побежали к образцам и приборам, наиболее ценным для них. Члены экипажа рванули к кораблю. Мэй и Сандер поспешили в палатку с оборудованием и вытащили огнемет.

Между тем, Фиш снова перепрыгнул через забор и побежал обратно к перешейку, вопя:

– Чертовы сосунки! Я им покажу!

Он добежал до сужения перешейка, где нопредасы не могли обойти его, если бы только не попрыгали в воду. На марше они предпочитали землю. Мэй, таща один конец огнемета, орал:

– Уинтроп, вернись! Тебя убьют! Ты на их пути!

Мэй не мог разбрызгивать сжиженный газолин из огнемета, пока Фиш находился между ним и колонной. Не похоже было, что Фиш его услышал. Он опустил коробку и взял одну гранату. Он бросил ее в нопредасов, которые были метрах в десяти. Маленькие прыгуны и ползуны обтекали его ноги.

Граната не взорвалась. Он бросил вторую, она тоже не сработала. Мэй застонал:

– Он не выдергивает чеку!

Он действительно не выдергивал, потому что Мэй никогда не показывал нам, как обращаться с гранатами. Он не сделал этого из страха, что Фиш начнет экспериментировать. Некоторые из нас и без инструктажа представляли, как работают эти бомбочки, но не Уинтроп Фиш.

Когда и вторая граната не взорвалась, я думаю, он понял, что что-то не так. Нопредасы уже приближались, когда он взял еще одну гранату и повертел ее в руках. Он был спиной к нам, так что никто не мог разглядеть, что происходит. Метеоролог МакОлиф находился на одном из флангов. Он говорит, что видел, как Фиш выдернул чеку из гранаты, повозился с ней и уронил ее в коробку у ног.

Некоторые думали, что он мог это сделать намеренно, поскольку нопредасы были настолько близко, что взрыв фосфора в голове колонны достал бы и Фиша. Но я полагаю, что он просто был неловок, как обычно.

Последовал ужасный взрыв, но не в один момент, а в течение, может быть, половины секунды – б-р-р-р-р-ум! – что-то вроде этого. Весь перешеек и Уинтроп Фиш исчезли в огромном белом облаке фосфорных полос дыма. Какие-то частицы горящего фосфора упали внутри нашего периметра, но никто не пострадал.

Ветер раздул облако, и россыпь горящих частиц, которые покрывали землю от лагеря до конца перешейка, угасла. Дальний конец перешейка был покрыт горящими нопредасами, некоторые еще извивались, некоторые сдохли. На кромке леса, откуда все еще выливалась колонна, лидеры почувствовали запах и остановились, превращая колонну в кишащую кучу. После этого колонна повернула и заструилась прочь вдоль дальнего берега одного из озер.

Огнемет нам так и не понадобился. Нопредасы держались подальше от лагеря, и мы никогда больше не видели их.

От Уинтропа Фиша мало что осталось для того, чтобы похоронить. Сандер сказал, что, хотя горящий на теле фосфор и вызывает самую жуткую боль, Фиш, вероятно, не почувствовал ее, так быстро все произошло.

Констант и О'Салливэн спустились из корабля и вернулись в лагерь. Надо отдать им должное, они по крайней мере вели себя так, будто им было стыдно. Они убежали в то время, как бедный дурачок, которого они подкалывали, умер как герой. Я уверен, что все думали, что стоило бы их отдубасить как следует, хотя бы Константа. Но он был самым большим и крепким среди всей команды, и никто этого не сделал.

Я думаю, что некоторые из нас предпочли бы прикончить его по-тихому. Но как бы мы вернулись на Землю без пилотов? Мы даже не могли уволить их по возвращении, поскольку их контракт в любом случае заканчивался, хотя официальные отчеты об экспедиции навсегда покончили с их карьерой в качестве космических пилотов.

Как заметил Курт Майер на слушаньях по делу Константа:

– Может, он и был психом, но мне он нравился. Больше, чем некоторые нормальные люди.

А Радек добавил:

– Можно ли считать человека нормальным, если он подстраивает розыгрыши страдающему от психоза после того, как его предупредили?

В любом случае, дорогая, вот почему я не приемлю никаких розыгрышей. Потому что это вообще не игра.