.

– Пойдем поговорим.

– Я вообще-то в столовую шел.

– Потом поешь.

– Потом котлет не останется.

Пижон со Славой так и остановились посреди коридора, глядя друг на друга. Слава отметил, что Пижон успел перейти на «ты», и это было самую малость грустно. Как будто Н. уже начал вгрызаться в Пижона своими мелкими серенькими зубками. Сначала вроде как не замечаешь, а потом раз – и сам уже посерел, и даже зубки отрасти успели, кусай не хочу.

Пижон, впрочем, был в самом начале этого пути и пока что кусать никого не собирался. Даже смотрел на Славу не грозно, а скорее с интересом. Зачем, мол, паясничаешь, умный же парень. Ему пока что все казались умными парнями и девчонками. Типичная ошибка новичка.

– Тогда после обеда подойди ко мне в кабинет, пожалуйста.

– После обеда физика.

– Можешь не благодарить.

Улыбаться Пижон не стал, только бровь поднял самую малость. Повернулся и пошел от него подальше: крутые парни, мол, на взрыв не оборачиваются. «Вам бы стендапом заняться», – пробормотал Слава, но Пижон его уже не слышал.

В столовой следовало продумать стратегию поведения: в какой момент ответить на задушевный тон Пижона, что именно ему сказать. Зачем гипотетический Слава, у которого сестра в полном порядке, полез бы к Никите, да еще так глупо? Гипотетический Слава мог бы, наверное, проделать такое пьяным. Только вот от него не пахло вчера алкоголем, и даже зрачки были в полном порядке – и Пижон отследил это, Слава знал скользящий взрослый взгляд, который можно заметить, когда у тебя проверяют зрачки. Может, он на спор? Но это подставит Дрончика и остальных придурков. Сказать, что они видео для «ТикТока» снимали?

Мать вчера вечером уснула, сидя в кресле: ждала его и не дождалась. Слава разбудил ее, чтоб легла поудобнее, и несколько секунд мать смотрела ему в лицо пустыми испуганными глазами. Потом проснулась окончательно, узнала его, и все стало по-старому.

Слава мог бы спросить парней, вызывал ли их директор и как все прошло, но в столовой толпились только бешеные шестиклассники. Старшаки играли в баскетбол: им давали зал по четвергам на большой перемене. Идти искать Дрончика и компанию было лень, так что Слава просто сжевал свою пластилиновую котлету и отправился на убой.

Директорский кабинет был на третьем этаже, в середине коридора, – возможно, чтобы пауку было удобнее дергать за ниточки в самом центре паутины. Пижон сегодня и правда немного походил на паука: пыльно-бледное лицо, черная водолазка, темные джинсы. Он кивнул Славе и жестом пригласил его присесть.

В последний раз Слава был здесь еще при Аникиной, и та тоже напоминала паучка, серенького такого, пушистого. Смотрела на провинившихся кроткими большими глазами, так что старшеклассники начинали думать о персонажах Достоевского, средние классы – о Герасиме, а младшие, наверное, о состарившейся девочке со спичками. Совестливые дети рвались немедленно покаяться во всем содеянном и несодеянном, чтобы их простили и погладили по голове. Циничным же ученикам хотелось, чтобы Аникина ушла пострадать куда-нибудь в другое место, а потом вернулась и просто сказала, какое наказание их ждет.

Даша была совестливой, Слава – циничным. Они оба уже успели здесь несколько раз побывать. Даша с подругой в шестом классе вызывала в туалете пиковую даму и до визга напугала второклашек, а в десятом, уже с другой подругой, бросала из окна наполненные водой пакеты и попала в Химозу. Слава во втором классе «спровоцировал массовую драку» (просто не успел, в отличие от Дрона и Серого, убежать от училок), в седьмом играл на чердаке в покер, а в десятом вот полез через забор к колдуну. Он на секунду представил, как Дашку вызвали к директору за то, что она превратилась в русалку, и ухмыльнулся.

Пижон тут же кивнул ему – решил, наверное, что Слава это из-за нервов.

– Хочешь кофе?

– Кто ж откажется!

В столовке кофе не было, только чай и мерзотный какао, и еще порошковый сок иногда. А в директорском кабинете теперь красовалась новенькая кофемашина. Здесь вообще многое поменялось: морские пейзажи на стене вместо сиятельных портретов, шкаф с застекленными полками вместо рассохшегося старого и – неожиданно – новые горшки с растениями на подоконнике. У Аникиной вся зелень засыхала, и она иногда жаловалась училкам, что, наверное, душит цветы своей любовью, а может, воздух слишком сухой.

Пока шумела кофемашина, а Пижон копался рядом с ней, задавая полагающиеся вопросы о сливках и сахаре, Слава поймал себя на том, что успокаивается. Как будто директор действительно позвал его сюда выпить кофе – может, в память об их первой встрече на вокзале. Расслабляться, конечно, не следовало, но Слава назло себе немедленно решил расслабиться еще сильнее.

– Не знал, что учителям можно носить джинсы, – сказал он.

– Ты тоже в джинсах, – не оглядываясь на него, ответил Пижон.

Он поставил перед ним чашку с кофе – ароматным, лучше даже, чем на вокзале. Дашка спросила бы на месте Славы, где Пижон такой покупает, но так, чтобы человеку это понравилось, по-простому, но вежливо. Слава так не умел – может, так вообще только девчонки умеют. Или только его сестра. Он потер виски.

– А конфетами вы только началку подкупаете? А старших – кофе?

– «Подкупаете»? – почти азартно переспросил Пижон. – Ты так низко себя ценишь?

– Да нет, просто конфеты выпрашиваю.

– Их, к сожалению, нет.

– Ничего страшного, – смилостивился Слава. – Думаю, я должен извиниться.

– За что?

– Позвонил вам вчера в нерабочее время. Вечер испортил.

– Все в порядке, мне это даже польстило.

Чашка Пижона была керамическая, с толстыми кривыми стенками и мелкими узорами. Может, сын или племянник на труде сделал. В Питере наверняка на труде не табуретки делают, а кружки и гирлянды. Славе он вручил обычную чашку, но тоже красивую: голубую, с объемным белым гусем.

– Почему польстило?

– Вроде как ученик мне доверяет.

Он смотрел в глаза, когда разговаривал. Обычно люди смотрели просто в направлении лица или вообще вбок, а Пижон вот очень внимательно сверлил Славу взглядом. Может быть, это было призвано тоже немного польстить – как будто ему было интересно, что Слава скажет.

– Так что вы решили закрепить успех и посмотреть, не доверю ли я вам еще что-нибудь.

– Да.

Это правда было смешно, поэтому Слава разозлился.

– Не доверю, – отрезал он и отпил кофе.

Умные взрослые опаснее глупых, потому что могут подцепить тебя на крючок, как рыбу, а потом вырвать легкие. Сейчас он начнет угрожать вызовом родителей и постановкой на учет в полиции. Не угрожать даже, а так, намекать. Он же такой терпеливый и понимающий.

– Жаль. Но ты можешь пообещать мне, что больше не будешь лезть к людям на участки без их ведома?

– Обещаю, что больше не буду, – сказал Слава, изображая то ли первоклашку, то ли кого-то очень тупого.

Пижон понял, что это пародия, – Слава догадался по глазам, – но решил не давить.

– И то хлеб, – кивнул он. – Потому что, ты понимаешь, если бы на вас написали заявление…

– Мы бы так легко не отделались. Конечно. Еще бы.

Теперь Пижон позволил себе улыбнуться без этой преувеличенной серьезности.

– Скажи мне тогда, раз ты такой умный… Я могу помочь Ване или лучше не лезть?

Слава даже не дружил с Ванчесом – так-то он ни с кем не дружил, кроме Дрона. Хотя, может быть, то, что связывало его с другими пацанами, и называлось дружбой. Мрачноватое товарищество людей с похожими неприятностями и разными интересами, которые продали бы друг друга, конечно, но не сразу и не за пакет чипсов. А за одобрительную директорскую улыбку.

Но нет, не предавал его Слава, не так это называется! Просто рассказал то, что любая бабка с семечками бы рассказала: отец бухает, но ментам делать, что ли, нечего – побои снимать, мамку не трогает вроде, и ладно. Пижон, продемонстрировав неожиданное знание жизни, спросил, почему Ванчес не уехал после девятого в какой-нибудь колледж с общежитием. Слава соврал, что не знает. Дальше Пижон вспомнил еще и о профессиональной этике и не стал спрашивать Славиного совета, а просто поблагодарил его и продекламировал обычное: «Приходи, если что, не стесняйся, нет цели сделать тебе плохо», и тэдэ, и тэпэ.

– Горячев, повтори, что я сейчас сказал.

Слава вздохнул. Чебурашка нависал над ним, покачиваясь, как глист. Смотрел со смесью злости и страха, и очки с уродливой оправой бликовали так же – не то грозно, не то жалко.

– «Горячев, повтори, что я сейчас сказал», – обреченно ответил Слава.

– Что за цирк, а?!

– Да нет, – объяснил Слава, – рекурсия.

– Впечатлен твоим знанием терминов. Может быть, ты тогда объяснишь нам, что такое арккосинус и арксинус?

– Вы вроде бы только что объяснили.

Чебурашка закатил глаза и сжал кулачок.

– Так повтори это.

– Я не слушал.

– Дневник давай.

– Пожалуйста.

Чебурашку злило, что Слава не боится. Потому что сам учитель очень всех их боялся. Даже сейчас класс уже тихонько хихикал, хотя Слава ничего такого смешного не сказал, да и издеваться над Чебурашкой не собирался. Просто действительно не слушал, и чего тогда ломать эту комедию? Он не глядя убрал дневник с замечанием обратно в портфель.

– Будешь меня слушать? – бурля сдерживаемой яростью, спросил Чебурашка.

– Сегодня вряд ли.

– Тогда вышел отсюда и чтоб на следующий урок без домашнего задания не являлся.

Интересно, он правда не знает, что сейчас все решения есть в интернете, или знает и страдает из-за этого еще сильнее? Чебурашку никто не боялся, но многие жалели. Но почему, собственно, это должно так сильно бесить? Славу вон тоже никто не боится, и не то чтобы ему было это нужно. Часть мозга тут же напомнила, что и директора вряд ли все так уж боялись, и он тоже не страдал по этому поводу. Но о директоре лучше было не вспоминать как можно дольше. Хотелось затолкать всю эту историю под кровать, как вонючие физкультурные носки.

Судьба в очередной раз ухмыльнулась Славе в лицо и сплюнула на землю через сколотый зуб – чувство юмора у нее было примерно как у Стеблюка. После уроков они нашли Славу сами: Стеблюк, Ванчес, Дрончик. Вместе зашагали к гаражам. Небо обещало дождь, но никак не могло разродиться, так что посидеть было можно.

– Горячев всех угощает, – заявил Стеблюк. – Из-за него вчера во все это вляпались.

– Работу мне найди, – Слава пожал плечами, – тогда и будет на что угощать.

– Ассенизатором пойдет?

– Ну, если твой батя устроит меня по знакомству.

Дальний конец гаражей был занят хихикающими семиклашками. Стеблюк прищурился, прикидывая, но к активным действиям так и не перешел. Залез на крышу старенькой «ракушки», выматерился, запачкав штанину в голубином помете.

Даша считала, что в некоторых здешних гаражах могли если не старые машины стоять, то хотя бы храниться вещи – умерших или уехавших людей, например. Может, даже клад какой-нибудь спрятан. Слава был циничнее и думал, что найти здесь можно разве что чужие закладки, а если какие вещи раньше и хранились, так их все давно разворовали. Они с Дроном пытались пару лет назад открыть одну из «ракушек», но ржавый металл оказался на удивление прочным. Сунулись к другой, третьей – то же самое. Потом явились какие-то взрослые парни с грозными небритыми рожами и очень вежливо попросили не шуметь. После этого Славе и пришла мысль о закладках.

– Футбольный клуб, – сказал Стеблюк, водя пальцем по узорам ржавчины. – Мажорчик вызвал меня к себе и предложил возглавить футбольный клуб. Площадку расчистить, заработать на ворота с сеткой, соревнования устроить.

– А про вчерашнее?

– Ничего. Ну, то есть спросил, но вообще не давил.

– Мутный тип.

Пижон мог бы, наверное, подружиться с Дашей, будь она чуть постарше и без хвоста с жабрами. Сошлись бы на почве идиотского идеализма, а потом целыми днями обсуждали, как принести в жизни Стеблюка и Ванчеса немного света. Дашка бы даже влюбляться в него не стала: влюблялась она, как правило, в самовлюбленных эгоистов. А тут – соулмейты, идеальная дружба, рука об руку против жестокого мира.

– Горячев, а тебе он что предлагал – шахматный кружок вести?

– Ничего. Кофе поил.

– Точно мутный. Зря ты нас все-таки ему сдал вчера.

– Ты бы предпочел сам объясняться с ментами?

Стеблюк закатил глаза и задумчиво потер костяшки пальцев, как будто размышлял, наехать на Славу или помиловать его. Кажется, на этот раз решил помиловать.

– Ты тоже мутный, Горячев, – все-таки заключил он. – Давай, покеда.

Дождь все-таки начался, и Слава соскочил с «ракушки». Повезло, что они пока не пронюхали про труд. И что Пижон не спрашивал о Никите – тоже. И что мать про полицию не узнала. Таким везением стоило воспользоваться.

Не то чтобы молодежь в Н. тусовалась только в каких-то заброшках. В городе были кафе «Радуга» и пивная «Сивый мерин», лес, отделявший Н. от соседнего населенного пункта, овраг со странным рыжеватым песком и заправка на выезде из города. Но «ракушки», остов сгоревшего дома и заброшенный завод обладали особенной мрачной притягательностью и смело могли бы претендовать на пять звезд в «ЯндексКартах».

Сгоревший дом Дашке никогда не нравился, а вот заброшенный завод она любила. Однажды она показала его Славе – в обмен на обещание неделю ходить в магазин и мыть всю посуду. Ему тогда не понравилось: сыро, грязно, шуршит что-то, похожее на крыс, и пахнет странно. А великий Никита через несколько лет, конечно, остался в восторге.

Пока Слава добрел до завода, дождь успел зарядить не на шутку. Слава пролез в дыру в ограде, нашел окно без остатков выбитого стекла и залез внутрь. Под ногами шуршала каменная крошка, по крыше барабанили капли. Здесь лучше было ни к чему не прикасаться – как будто завод вместо столовых приборов производил теперь грязь.

«Теперь на нем делают невидимые вещи», – сказала Даша, когда привела сюда двенадцатилетнего Славу. Он не поверил, конечно, но было приятно, что Дашка придумывает ради него эти штуки. Здесь пахло известкой, мусором и самую малость чем-то химическим, но тогда Слава не распознал запахи и просто испугался.

«А в мертвых городах тогда живут невидимые люди», – продолжил он как бы нехотя, как бы делая ей одолжение.

«А по ночам невидимые машины доставляют товары в вымершие города, – с готовностью продолжила она. – Поэтому бывает жутко, если ночью идти вдоль шоссе: ты не видишь невидимые машины, но что-то чувствуешь».

«Как если просыпаешься ночью ни с того ни с сего, – невозмутимо кивнул Слава. – Это значит, кто-то или что-то невидимое на тебя смотрит».

«Ненавижу тебя».

Около того времени Слава как раз начинал иногда обыгрывать сестру в соревновании «кто кого напугает» и очень этим гордился. После такого даже заброшенный завод перестал казаться таким уж жутким, но потом совсем рядом зашуршала крыса, за угол прыгнула тень – и Слава закричал, как малыш. Даша, кстати, тоже, и это как будто еще их сблизило.

Он хотел бы испугаться сейчас. В детстве казалось, что быть циничным – невероятно круто и вообще предел мечтаний. Сейчас он был бы не против снова притворяться циничным, а не быть таким по-настоящему. Вспомнилась Соня Паршина, которая вечно вытирала слезы на уроках и переменах: жалела то девушку Фета, то говорящую цирковую лошадь из анекдота, то сестру старухи-процентщицы. Может быть, для того чтобы как-то сдвинуть все с мертвой точки, Славе нужно было стать не собой, а кем-то вроде Сони или Даши? В конце концов, Даша верила в магию – и магия на нее подействовала. Логично, что и Славе нужно во что-нибудь верить.

Его шаги гулко отдавались в коридорах – как в ночном кошмаре о бесконечных зданиях и шизофренических лабиринтах. Дождь колотил по крыше, но звук шагов все равно не перекрывался.

Наверное, эту тьму могли оживить Славины воспоминания. И то, что этот заброшенный завод был одним из Дашиных любимых мест. Или до сих пор и есть ее любимое место? Когда твоя сестра живет в ванне, непонятно, изменились ли ее любимые места.

Он зажмурился, послушал дождь, понюхал отсыревшую пыль. Поковырял носком впадину в бетонном полу. Уселся на ржавеющую прохудившуюся трубу, болтая ногами. Пыльные окна, какие-то трубы вдоль стен, непонятные железные конструкции. Из этого места как будто механически выкачали все волшебство.

Представил Дашу – хохочущую, испуганную, рассерженную, грустную, спокойную. Во всех образах у нее наличествовала отличная пара человеческих ног.

Почему вообще хвост? Она не то чтобы так сильно море любила. Бродить под дождем, конечно, обожала, ну и на озеро свое бегала, где старшаки тусовались. Но при чем тут русалки, где здесь вообще логика? С другой стороны, есть ли в жизни хоть какая-то логика в принципе – или это искусственное понятие, вроде любви и справедливости?

Пусть она просто станет человеком. Пожалуйста.

«Моя воля крепка, и я ничего не хочу сильнее, и готов тоже на все. Если бы я только знал, что делать».

Сквозь шум дождя Слава услышал еще какой-то звук – не то шаги, не то шорох. Спрыгнув с трубы, он побежал на звук, нырнул за поворот, чуть не упал, споткнувшись о какую-то балку. Что-то снова зашуршало, и, метнувшись за очередной угол, Слава увидел, как в окно вылезает молодой мужчина в синем свитере. Тот полуобернулся, и на фоне грязно-серого дождевого неба Слава узнал профиль Никиты.

– Стой!

Слава рванул за ним, забрался на подоконник – и успел увидеть стремительно удаляющийся силуэт, белые подошвы кроссовок бегущего человека. А потом он моргнул, и Никита исчез. Просто раз – и все, пропал, испарился. Как будто колдун какой-то, да?

Все еще сидя на подоконнике, Слава расхохотался. Он смеялся, ловя ртом сырой пыльный воздух, держась руками за грязный подоконник. Перед глазами запрыгали точки, засаднило горло, а он все не мог остановиться, только начал колотить по стене кулаком. Ударив особенно сильно, Слава все-таки остановился. Подышал немного, успокаиваясь. На стене осталась его кровь. Может, сработает для какой-нибудь магии. Или он умрет от столбняка, и все это перестанет его касаться.