.

– Сынок, ты бы пораньше домой приходил все-таки. Сидим с Дашкой совсем одни.

– Я мандарины купил. И Дашке корм для рыбок.

– Как так можно, Слава!

Он пожал плечами и прошел на кухню. Пол давно пора помыть, между прочим. Может, завтра займется. Чайник привычно забормотал что-то, когда Слава зажег плиту.

– Мам, тебе сосиски пожарить или сварить?

– Такой черствый, как язык-то у тебя повернулся…

– Мам!

– Да все равно мне.

Когда они с Дашей были помладше, мать играла в строгость. Ворчала над их беготней и шуточками, но ясно было, что на самом деле ей весело. Знала ли она, что Даша убегает по ночам? Что Слава прогуливает школу и сидит смотрит на поезда? Что они лет пять назад могли всю ночь рассказывать друг другу страшилки? Как будто бы знала: было в мамином взгляде что-то лукавое и понимающее.

Теперь она явно не знала, что недавно Слава чуть было не переночевал в ментовке. И что человек, который сделал это с Дашей, живет совсем недалеко, с ним даже вот поговорить можно. Надо всего-то преодолеть заколдованный забор! И что Слава тоже пытается научиться всему этому говну – тем более не знает. Мать просто ушла в работу, как некоторые уходят в запой. Брала по три смены подряд – непонятно, как ей разрешали такое. Хотя как раз понятно: работала хорошо. В их семье вообще отлично умели концентрироваться, если что-то нужно.

– В Москву нужно Дашку везти, – сказала мама, разрезая свою сосиску на пугающе одинаковые кусочки. – Там наверняка помогут.

– Ну да. В центральную клинику пересадки жабр.

– Я серьезно, Слав. У нас точно никто не справится.

– А в Москве?

– Кто знает! Ты поищи в интернете своем, хорошо?

– Поискать, какая клиника отрезает хвосты и пришивает ноги?

– Очень устала от этого твоего ерничанья. Поищи просто, будь человеком. А я пока денег заработаю.

Слава поморщился, но кивнул. В конце концов, мог ли он поручиться, что его способ лучше маминого? Возможно, со стороны он выглядит так же безумно. Они с матерью как будто жили каждый в своем пузыре: отлично друг друга видели, сопереживали, заботились, но делали все это, не прикасаясь друг к другу. Казалось бы, общее горе объединяет, как и общая тайна, но с ними ничего подобного не произошло. Слава где-то читал, что многие пары, например, разводятся после смерти ребенка. Только вот Даша, вообще-то, жива.

Домыв посуду, Слава отправился в ванную – он уже несколько дней не болтал с сестрой, только здоровался и прощался, и презирал себя за это.

– Не спишь?

Даша саркастически подняла брови – это было заметно даже под водой. Слава смотрел на ее лицо, странно преломляющееся, но все равно болезненно знакомое. Даша тоже на него смотрела, спокойно и грустно. Хотя вообще-то скорее спокойно, чем грустно. Слава опустил ладонь в воду – и спустя несколько секунд Даша взяла его за руку. Это вышло совершенно естественно, как будто он снова маленький и им нужно переходить дорогу, а она играет в умную старшую сестру.

– Один раз сожмешь – «да», два раза – «нет», три раза – «не знаю». Ладно?

Снова пауза в несколько секунд, а потом Даша сжала его руку один раз: «да».

– Ты скучаешь по своей жизни?

Пауза. «Да».

Слава сжал ее руку в ответ. Громко выдохнул, пытаясь не разреветься. Они ведь даже не разговаривали сейчас толком!

– Ты понятия не имеешь, как я по тебе скучаю.

Даша ласково улыбнулась, кивнула.

– Ты знаешь, зачем он это сделал вообще?

«Нет». «Не знаю».

– Когда снова сможешь говорить, буду поливать его грязью днями и ночами, – кровожадно пообещал Слава.

Даша не ответила. Они посидели так еще немного, держась за руки, а потом Слава сбегал в комнату и отрыл на дне своего ящика черный маркер.

– Вот, – он положил его на бортик раковины, – можешь писать всякое на стене.

Снова пауза. Слава смотрел на Дашино спокойное лицо под водой и думал о том, что раньше таких пауз не было. Даша становилась медленнее, приглушеннее, как река зимой. Так, наверное, ей самой было проще. Он повторил это себе: так ей будет проще, так будет проще.

Даша взяла маркер, открыла его и нарисовала на стене солнышко.

– Тебе нужно что-нибудь? Напиши, я сделаю.

Даша побарабанила пальцами по стенке ванной. Раньше она часто барабанила пальцами по столу или двери, и Слава, глядя на нее, начинал тоже. Он порассматривал пока свое отражение в зеркале, отыскивая следы сносимых невзгод. Но лицо только придурковато таращилось в ответ.

«Не волнуйся».

Даша писала медленно: поднимать голову над водой ей было то ли больно, то ли страшно, и угол получался неестественный.

«Телефон».

Слава предлагал ей, когда все только случилось. Но тогда Даша вроде как плакала, потом спала, потом опять начинала плакать (или странно дергать лицом: сложно понять, плачет ли кто-то под водой). Хорошо, что она хотя бы спать может. Расскажет им с матерью потом свои подводные сны.

Мать гладила штаны в проходной комнате. Он кивнул ей и прошмыгнул к Дашке. Открытки на стене: маяки, земляника, усевшийся на градирню дракон. Ноутбук с наклейками, блокноты со сложными узорами, книжечки на полках, фигурки, чашки. Как будто паутина. Телефон так и заряжался на стуле, и, схватив его, Слава поскорее закрыл за собой дверь. Всего этого было слишком много, и хотелось пойти и прошляться где-нибудь всю ночь, или попробовать набить Никите морду, или сбежать на вокзал смотреть на поезда.

– Держи.

Даша подняла руки над водой. Слава осторожно вытер их полотенцем, а потом вложил телефон.

– Могла бы раньше попросить.

«Раньше было неинтересно».

– А сейчас?

«Мне не плохо. Просто странно. Не бойся так».

– В заброшку твою сегодня лазил. На завод, в смысле.

«Не волшебно небось без меня?»

.

– Импульс тела – это понятие, которое характеризует движение… тела.

Булка лихорадочно заправила прядь за ухо, переместила вес с одной ноги на другую. Помяла пальцами кусок мела, отряхнула пальцы. Трофимова подпиливала ногти, пацаны на последней парте сидели в телефонах, девчонки посматривали в окно.

– Бэ-пять, – прошептал Дрончик.

– Мимо, – ответил Слава. – Гэ-восемь.

– Мимо.

Они с Дрончиком отгородились друг от друга раскрытым учебником, и это было палевнее, чем телефоны, но физичка обычно не отвлекалась на класс, когда измывалась над человеком у доски. Она встала из-за учительского стола и медленно, цокая каблуками по полу, подошла к Булке – тонкая, сухая, она так и искрилась азартной злостью.

– Импульс напрямую зависит… – громко зашептала у них за спинами Соня Паршина. Слава немного отклонился в сторону, чтобы ей было удобнее подсказывать.

– Импульс напрямую зависит… – сказала Булка и прикусила губу.

– От чего же? Я внимательно слушаю.

Физичка нависла над ней, как Соломинка над Пузырем.

– От массы тела и его скорости! – шептала Соня.

– От массы тела… – с ужасом сказала Булка.

Класс, который секунду назад как будто не обращал на нее никакого внимания, захихикал. Булка с силой одернула блузку.

– Да про массу я уже поняла, – с издевкой ответила физичка. – А еще от чего?

– Зэ-семь, – сказал Дрончик.

– Ранен.

– Формулу я могу увидеть?

Булка кивнула, пряча лицо за волосами.

– Импульс – это же очень просто, – чеканила физичка. – Чем больше скорость или масса, тем больше будет импульс, что здесь непонятного? Масса и скорость.

Все хихикали каждый раз при слове «масса», Булка каждый раз дергалась. Слава смотрел на кривую стрелку вектора, которую провела Булка, и в очередной раз думал, что он делает мало и неправильно. Что раз уж он решил про юбку, надо идти до конца, а не по заброшкам шляться.

– Чему будет равен импульс в состоянии покоя, Горячев?

Физичка почуяла его уныние. Она как дементор наоборот – бросалась на слабость или грусть. Антидементор?

– Нулю? – предположил Слава.

Физичка разочарованно кивнула и снова принялась за Булку.

– Е-три?

– Моя очередь же. Зэ-восемь.

После физики были труды. Слава прошел на свое место еще на перемене: настроения прятаться не было никакого. Сегодня они наконец-то начинали шить – после выкроек были дурацкие разрезания ткани, а сейчас станет, наверное, понятно, как все в итоге будет работать. Открыв сайт «Шитье для чайников», Слава пытался сообразить, что ему предстоит. С геометрией у него всегда было не очень, и, как назло, эта геометрия постоянно лезла в его жизнь. Вот и сейчас куски ткани были сплошной геометрией. А еще, конечно, солнце пробивалось через мутные оконные стекла и светило ему в глаза.

– Она ведь и не толстая на самом деле.

Соня подсела к нему и заговорила так, будто они со Славой только и делали, что обсуждали Булку. Слава пожал плечами.

– То есть было бы неправильно, даже если бы она была толстой, – тут же начала оправдываться Соня. – Но она к тому же и не толстая. Просто щеки пухлые.

– Я в этом не разбираюсь, Сонь.

– Просто понимаешь… я как будто тоже часть этого всего, потому что ничего не делаю, а я не хочу быть частью! Но если я начну что-то делать, то Кате будет только хуже, да?

– Ага. Наверно.

– Может, подарить ей что-нибудь?

– Тортик, – кивнул Слава. – Булка оценит.

– Кате наверняка не нравится, что ее называют Булкой.

Слава пожал плечами.

– Ты с Рябининой, что ли, поругалась? Я не умею обсуждать такие штуки.

– Рябинина тоже смеялась, – кивнула Соня. – Не могу с ней разговаривать. – И шмыгнула носом.

Слава положил на парту между ними упаковку бумажных платков и уставился на швейную машинку. В конце концов, это наверняка проще, чем машину водить, а машину водить большинство людей в итоге учатся.

Девчонки рассаживались по местам. Трофимова, косясь на Славу, демонстративно поставила ногу на стул и начала подтягивать колготки. Блестящая красная туфля, колготки в розовую сеточку. Трофимовой всегда делали замечания из-за внешнего вида, но в ее случае это было настолько как горох об стенку, что даже самые упертые учителя махнули рукой. Булка сердито уселась с ней рядом, не поднимая глаз от телефона. Зато Логинова, конечно, поймала приглашение начать игру.

– Где ты такие колготки покупала, Вер?

– У «Радуги» магазинчик есть, вроде там. Но дорогие – жесть, конечно. Слав, а твоя сестра где колготки покупает?

Слава молча рассматривал ее ногу. Трофимова, ухмыляясь, стала поправлять вторую «колготину». Булка отложила телефон и тоже грустно посмотрела сначала на ногу Трофимовой, потом на Славу.

– Горячев, а тебя вообще не смущает, что мы женские штуки при тебе обсуждаем, да? Нормально все? – сердито спросила она.

Трофимова одобрительно захихикала.

– Я же вас не заставляю.

– Нет, но ты сидишь тут. Скоро своим станешь, да, девочки?

– Тебе-то что?

– Интересно просто.

– Сейчас мы займемся по-настоящему интересными вещами, – пообещала Валентина Ивановна. Она часто входила в класс и реагировала на последнюю услышанную фразу – считала, наверное, что очень смешно получается. – Для начала мы заправим нитку в шпульку. Кто напомнит, как это делается?

Слава слушал внимательно, стараясь не думать ни о чем, кроме инструкций. Как будто он робот из сферы услуг, который учится обслуживать своих мясных господ. Которого отправят на свалку, если он не научится строчить ровные швы.

– Шпулька, – тихо сказала Соня. – На фамилию похоже.

Урок разогревался, набирал скорость. Первые и последние пять минут урока всегда самые длинные, а в середине перестаешь думать о времени, и оказывается, что вполне можно жить. В более крупном масштабе тоже работает: самые невыносимые обычно первый урок и последний, тянутся, как унылая очередь. По похожей причине Слава не любил сентябрь и май. Возможно, это так и продолжало работать в сторону расширения? Первые и последние годы жизни самые сложные, а в середине все будет вполне терпимо? Хорошо бы.

Застрочили швейные машинки – надежно, деловито. Валентина Ивановна ходила между рядами, советовала что-то вполголоса. Славе просто сказала «молодец», и он ухмыльнулся, не отрываясь от работы. На самом деле у него кривовато пока выходило, на троечку. Лучше всего получалось у Логиновой, которая заканчивала первой и смотрела потом на всех со скучающим превосходством. У Булки все выглядело довольно косо, но она не боялась переделывать по несколько раз, пока не выйдет нормально. Соня ничего переделывать не любила и на замечания Валентины Ивановны только закатывала глаза и поджимала губы. Здесь вообще царило интересное соперничество – тоньше, чем у парней.

Ближе к концу урока открылась дверь, и в класс просунулась любопытная морда Дрончика.

– Федор Никитич отправил меня за журналом десятого «А», – объявил он. – Здравствуйте.

Слава даже не понял сначала, чем это грозит: у него наконец-то начал получаться ровный шов, не хуже, чем у Трофимовой, и намного лучше, чем у Сони. Валентина Ивановна, пыхтя и кивая, пошла к учительскому столу, жестом поманив Дрончика в класс. У Славы порвалась нитка. Он поднял голову, чтобы спросить, что теперь делать, – и встретился взглядом с Дрончиком.

После урока его уже ждали в коридоре – сбежали пораньше со своего труда, что ли? Слава поправил сумку на плече и заставил себя не опускать глаза. Отошел от двери, чтобы не стоять на проходе. Они встали вокруг него полукругом: Стеблюк, Ванчес, Дрончик, Глинских, Батон, Макарыч, Серый. Трофимова с Булкой и Логиновой тоже остались, конечно.

– Ну? – Слава прислонился спиной к холодной стене. – Скажете что-нибудь или так и будем стоять?

– Мы думали, ты скажешь, – воодушевленно подхватил Стеблюк. – Или покажешь, что вы там шьете.

– Фартучки, – вступила Трофимова.

– Я думал, трусы кружевные!

– А ты его наденешь потом или как?

– И в школу так ходить будешь?

– Духи у девок начнешь одалживать?

Странно, что они говорили почти хором, но Слава все равно слышал каждого из них. Он мог бы уйти, но тогда пришлось бы оттолкнуть кого-то или попросить подвинуться. Вряд ли его стали бы бить посерьезке, но треснуть пару раз могли. Или футболку порвать.

Слава закатил глаза.

– А те, кто на баскетбол ходят, потом так и шастают по школе в майках и с мячами? Так, по-вашему?

– Он еще и умничает, – констатировал Стеблюк. – После того как чуть нас под статью не подвел. И начал с девками ножницами махать! – тут же добавил он, потому что подведение под статью звучало излишне круто, а Славу-плохого-парня не стали бы вот так зажимать у стенки.

– И директору новому стучит, – добавил Ванчес. – Крыса.

– Да когда я стучал?..

– А кто еще? Он приходит к нам домой, типа с родителями познакомиться, и вот какая крыса его надоумила? Понятно же!

– Да не стал бы я…

Слава растерялся, а такого толпа не прощала, даже такая камерная толпа. Стеблюк схватился за ремешок его сумки, рванул его в сторону и вниз, так что та полетела на пол. Сам Слава мотнулся за ней и с трудом удержался на ногах. Ванчес наступил на лежащую на полу сумку и, бездумно улыбаясь, повертел на ней ступней, чтобы запачкать посильнее. За всеми этими спинами, кажется, что-то взвизгнула Соня, но Слава не расслышал: гул голосов начинал сливаться, фразы щедро разбавлялись матюками. Если все-таки побьют, важно, чтобы по лицу не попали, а то мать привяжется дома и не отстанет.

– Одни проблемы от тебя!

– Горячев самый умный, типа?

– Ты чего молчишь-то? Сказать нечего?

– Да просто что бы я ни сказал… – Слава пожал плечами.

– Заткнулся быстро!

Что и требовалось доказать. Если подумать, от него и правда одни проблемы – у того же Ванчеса точно. Другое дело, что они и не заговорили бы об этом, да и вообще не начали бы так на все это смотреть, если бы не труд с девочками. Если бы не чертов фартук, который даже не нужен ему был! Ему нужна была юбка, и, если бы Славу избили из-за нее, было бы нормально и почти частью истории, но вот быть побитым за фартук…

От них пахло потом, одеколоном и духами – потому что духи Трофимовой были способны перекрыть штук пять мужских дезодорантов. Слава бегал глазами от одного к другому, пытаясь сообразить, кто ударит первым. Щербатый оскал Ванчеса, орущий Стеблюк – капли его слюны на щеках, не вытирайся только, – потемневшие глаза Дрона, прищур Глинских. Скорее бы уже, что ли. Ощущение, что они полчаса так стоят.

– Кто не разойдется за две минуты, будет объяснять мне, что происходит. Возможно, письменно и не только мне.

Слава сначала и на директора посмотрел собранно и затравленно. Он быстро попытался изменить выражение на «ничего особенного не происходит», но было уже поздно. Народ тут же рассосался – Стеблюк успел демонстративно обернуться, замечая, что Пижон остается с ним разговаривать. Минута – и они с Пижоном стоят в коридоре вдвоем, если не считать играющих у окна в резиночку пятиклашек. Пятиклашки, наверное, продолжат играть в резиночку, даже если начнется ядерная война.

– Пойдем поговорим? – кивнул ему Пижон. По-директорски кивнул, так что и не возразишь особо.

Слава как мог невозмутимо поднял и отряхнул сумку.

В кабинете Пижон снова предложил ему кофе. Это уже традицией становилось или действительно подкупал?

– Как ты? – спросил Пижон, передавая ему кружку.

– Хорошо, – удивился Слава. – А что?

– Что они от тебя хотели, Слав?

– Да ничего. Разговаривали просто.

– Серьезно?

– Ага. Баскетбол обсуждали.

Пижон пригубил свой кофе, глядя на Славу исподлобья. Захотелось уйти, но допить кофе тоже хотелось.

Даже мать Ванчеса была крупнее Пижона, а про отца и говорить нечего. А еще Ванчес или Булка по сравнению с ними – гении, а Стеблюк – вежливый и покладистый молодой человек. Отец Ванчеса однажды родительское собрание сорвал – и его перестали звать, потому что училки его боялись. Да что там училки – Аникина тоже побаивалась. А Пижон зачем-то домой к таким притащился.

– Можно тебя попросить?

– О чем?

Пижон вздохнул, снова мрачно глянул на Славу из-за керамической кружки.

– Не ври так откровенно. Можешь просто сказать, что не хочешь обсуждать что-то, но вот это «просто разговаривали» слушать противно.

Слава хлебнул столько кофе, сколько вообще влезло. Чуть не подавился, но тут же отхлебнул еще, чтобы допить поскорее.

– Тогда я тоже попрошу: не лезьте не в свое дело. Ни ко мне, ни к родителям Ванчеса, никуда. – С силой поставил кружку на стол.

Хотелось зажмуриться: сейчас вот он точно заслужил, чтобы его треснули. Слава и сам не понимал, зачем нарывается. Может, это было как слушать грустные песни, когда тебе и так хреново. Или он хотел, чтобы что-то раскалилось и взорвалось, или выросло до предела и распалось, или раздулось и разорвало оболочку, и тогда наконец-то старое сломалось бы, а новое могло бы вырасти нормальным. Но ничего такого не произошло; Пижон молчал.

– Но за кофе, конечно, спасибо, – выплюнул Слава.

Пижон молча кивнул.

Домой не хотелось: Даша в ванной немым (буквально) укором, потом придет мать – и укор станет произнесенным. Он перетечет в обвинения, потом в извинения, потом в тихую грусть, а дальше можно снова упрекнуть в чем-то, и так по кругу. Лучше уж в подвале отсидеться.

На хорошей лавке целовались одиннадцатиклассники, так что Славе пришлось лезть на ту, у которой шаталась ножка. Прямо напротив парочки, как в кино. Парень оторвался от девушки, они со Славой помусолили друг друга взглядами, и одиннадцатиклассник, пожав плечами, снова полез к девушке. А в прошлом году на Славу еще фыркали: «Свали отсюда, мелочь».

Их сплетенные тела были похожи на парящее в морской глубине существо – может, из Лавкрафта что-то. Он видел иногда, как превращались в такие штуки Дашины подруги со своими парнями. Думал: неужели Даша тоже вот так вот хочет со своим Никитой? Наверное, изнутри это ощущалось по-другому. Слава пробовал пару раз, но неизменно ощущал себя частью какого-то осьминога в соленой морской слизи. Даша говорила: «Поймешь попозже, а в твоем возрасте это всегда противно и стыдно». Но Славе стыдно не было – ни смотреть, ни самому обжиматься. Куда стыднее было читать Дашин блог – под псевдонимом, конечно, и без фоток, – он случайно подглядел и нагуглил потом. Это тебе не за обжиманиями подсматривать.

– Что ты тут забыл вообще?

Одиннадцатиклассник снова оторвался от своей девушки. Смотрел на него обиженно и сердито, как теленок.

– Как и вы, уроки прогуливаю.

– И нормально вот так пялиться?

– Ну да. Куда поступать будете? Уже выбрали предметы для ЕГЭ?

– Совсем ненормальный, пойдем отсюда.

– Дверью не хлопайте, а то охранник запалит.

Интересно, а эти тоже через пару дней будут знать, что Слава шьет фартучки с девчонками, или одиннадцатиклассники выше таких сплетен? Вряд ли выше. Слава пожал плечами и решил погрузиться еще ниже. Печальные песни его не особенно трогали, а вот Дашин блог… Он запретил себе читать его, потому что блог был тайный, и заходить туда, когда Дашка еще была нормальной, казалось окей, а сейчас уже граничило с подлостью. Ну и вообще, эти тексты сейчас воспринимались по-другому.

Мальчик целует девочку в переулке. В это время собака, которую он выгуливает, забегает за угол и задирает ногу.

Бормашина в нашей стоматологии называется Delight, с ума сойти.

В несколько ворованных у сна часов сидеть на окне и вдыхать ночь. По комнате ходить, выставив вперед скрещенные руки, чтобы ни во что не врезаться. Налить себе воды на кухне и выйти на улицу – тихонько, недалеко. Подставить лицо звездам, и пусть они разговаривают с той частью тебя, которая умеет колдовать. Которая возьмет у них сейчас нечто, для чего и слов не существует, а потом сделает так, чтобы все было хорошо. Мы все заслужили это – чтобы просто все было хорошо, да? Мы заслужили, пожалуйста. Потом возвращаешься тихо-тихо, и слышно, как брат дышит во сне в своей комнате, как через три улицы проезжает машина, как ветер шевелит листья в кроне старой яблони.

Это картина Густава Курбе «Раненый». Изначально на плече юноши была голова возлюбленной, а раны никакой не было, то есть просто влюбленные лежали под деревом. В образе молодого человека Курбе изобразил себя, а в образе девушки – свою возлюбленную. Но потом они расстались, и тогда Курбе вместо ее головы нарисовал меч, а себе подрисовал кровавую рану. Забавно, по-моему.

Раненый возлюбленный томно прикрыл глаза, но как будто подсматривал из-под ресниц. Волосы у него были отросшие и нечесаные, как у самого Славы. Надо хотя бы подстричься, что ли.

Слава тоже прикрыл глаза, и в голове зашумело: Дашка в этом блоге как будто ненастоящая; она обожала писать в блокнотах свое имя разными почерками, словно предчувствовала, что может исчезнуть; ей одиноко сейчас, а Слава торчит в подвале, как кусок говна; Пижон теперь от него не отстанет, и Стеблюк тоже, а они ведь даже не юбку шьют, а несчастный фартук. Мысли клевали его изнутри, били то вместе, то по отдельности, Даша-фартук-блог-Стеблюк-неудачник-Даша-фартук-юбка.

Юбка. Он, по крайней мере, может начать ее шить – необязательно ведь заниматься этим на уроке, правда?

.

Ключи от всех кабинетов висели в шкафчике у охранника. Наверное, было бы больше смысла, если бы ключи вместе со входом в школу охраняли два человека. Но дядя Саша был один, так что Славе требовалось просто подкараулить, пока он пойдет в туалет, а потом шмыгнуть к шкафчику. Который, наверное, должен был запираться, но теперь, уходя из школы, учителя должны были сдавать ключи, так что каждый раз отпирать и запирать шкафчик дядя Саша ленился.

Об этой простой преступной схеме Славе в свое время рассказала Даша. Девчонки, оказывается, довольно часто залезали в школьные кабинеты – прятали всякое в шкафчиках, оставляли тайные записочки в тетрадках для контрольных, иногда подправляли оценки. Их почти никогда не ловили, в отличие от парней, которые как будто немного хотели, чтобы их застукали.

Слава, впрочем, сейчас этого не хотел. Сжав в кулаке ключ, он пошел к кабинету труда, стараясь не смотреть по сторонам и не переходить на бег. Валентина Ивановна уже ушла: он видел из окна, как она, цокая, резво спустилась со школьного крыльца. В конце коридора пятиклашки снова прыгали в резиночку – или все еще, кто их разберет. Слава сделал взрослое лицо и вставил ключ в замок. Напомнил себе, как полез через забор к Никите, – такому закоренелому плохишу уж точно не стоит бояться заходить в кабинет труда без спросу.

На нижней полке шкафа нашлась плотная ткань специального темно-коричневого оттенка, который в советских фильмах любили начальницы-сухари. Наверное, как раз советская ткань. Выкройку он нашел в интернете, так что оставалось просто правильно порезать ткань на куски и потом сшить их между собой. Даже ребенок справится.

Портновские ножницы выглядели зловеще – как будто здесь все заколдовано, как книги в запретной секции библиотеки Хогвартса. Но ножницы орать не начали, только жалобно скрипнули. Тоже, наверное, советские, как и ткань. Хотят уйти на покой, а им все не позволяют, продлевая их жалкое существование.

Первое время Слава прислушивался, замирая каждые полминуты. Он понимал, что тишина коридоров обманчива: ранним вечером школа еще далеко не пустая. Но никого он вроде бы не интересовал. Даже дядя Саша не заметил исчезновения ключа. От пола несло плесенью – значит, и уборщица уже прошлась по нему тряпкой. Поэтому Слава немного расслабился. Работать одному было проще, как будто исчезала вся странность его занятия. Или колдовство не сработает, если странность исчезнет? Может, ему вообще стоит сесть посреди школы, чтобы точно подействовало?

Он потянулся включить машинку и услышал, как поворачивается ключ. Почему Слава был таким идиотом и не сообразил оставить свой в замке?! Он завертел головой, ища, куда бы спрятаться, но лезть под столы не хотелось, а других подходящих мест не было.

Пижон встретился с ним взглядом. Выдержав паузу в пару секунд, он прикрыл за собой дверь, отодвинул один из стульев и уселся на него, закинув ногу на ногу. От его спокойствия заныли зубы, но Слава только вежливо улыбнулся. И начал шить, раз уж Пижон молчит и почему-то его не прогоняет.

Теперь, когда нужно было строчить швы, выходило хуже. Пижон смущал его сильнее Валентины Ивановны и толпы девчонок, но не просить же его выйти! Хотя было бы смешно. Слава продолжал уже скорее из чистого упрямства. Пижон тоже не сдавался, молча следил за ним взглядом. Один раз он встал, включил свет и молча вернулся к своему стулу.

– Спасибо, – сказал Слава.

– Да не за что, – кивнул Пижон. – На уроке не успел?

– Ага.

Лицо Пижона осталось непроницаемым – то ли поверил, то ли нет. Слава пожал плечами и вернулся к своим швам.

– Я могу поговорить с ними, – заметил Пижон. – О том, что не стоит травить одноклассников.

– Вы уже с Ваниными родителями поговорили, спасибо. Не стоит больше.

Пижон едва заметно поморщился.

– Думаешь, было бы лучше пойти в полицию?

– Да они с его отцом бухают вместе. Расслабьтесь.

Пижон вздохнул, и лицо у него стало печальнее и старше. Слава перешел к следующему шву. Было бы смешно, если бы Пижон сейчас посоветовал: «Помельче возьми», – как будто они в кино и он эдакий супермен, просто оступившийся один раз для достоверности. Общество мертвых швей. Но Пижон помолчал немного, а потом вдруг спросил:

– Какие у вас самые странные городские легенды?

Слава ожидал чего-то вроде «а извиниться ты не хочешь?», так что немного растерялся. Пижон тут же попробовал закрепить успех:

– Или места такие… знаешь, необычные?

– Вам мало родителей Ванчеса, и вы хотите теперь к местным подросткам и алкашам прикопаться? – уточнил Слава.

– Да нет. Я фольклор собираю.

Вообще-то можно попробовать заговорить ему зубы и пока что шить. Может, Пижон даже забудет об остальных Славиных косяках.

– Ну вот заброшенный завод, например, – начал Слава. – Там крыша в паре мест обрушилась. Здание большое было, с переходами всякими, да и территория немаленькая – лабиринт, в общем. Один пацан однажды на спор решил пройти его ночью насквозь. Там прямой дороги-то нет, – на всякий случай пояснил он. – А девчонка его намотала нитку у входа, чтобы он, значит, если заблудится, обратно вернуться смог. – Игла соскочила, Слава с трудом сдержал ругательство. – Утром от него только ботинки и паспорт нашли, в общем. И носок еще. Правый. Остальное крысы съели.

– Даже кости? – Пижон приподнял бровь.

– Кости тоже нашли.

– А девушка его?

– Превратилась в крысу, она с ними в сговоре была и добычу заманивала.

– Жуткая история.

– А то.

– Нужно финал поэффектнее, – внезапно заметил Пижон. – Что эта девушка теперь заманивает на завод одиноких путников. Или что она превратилась в какую-то особенную крысу, с ниткой на лапе, например. И теперь если увидишь такую крысу – умрешь скоро.

– Спасибо, что поделились, – кивнул Слава. – Ваше мнение очень важно для нас.

Вот теперь Пижон точно должен был сказать: «Почему ты мне хамишь?» – и тогда Слава ответил бы: «А вы почему ко мне подлизываетесь?» – и тогда Пижон, возможно, сказал бы что-нибудь неожиданное. Например, исключил его из школы, ха-ха. Но Пижон просто кивнул и помолчал немного, наблюдая за его работой.

– А по-настоящему у вас разные странные вещи происходили?

Слава фыркнул.

– Сходите на кладбище в полнолуние, наберитесь впечатлений. Или в самом деле на заброшенный завод, он атмосферный. В лесопарке бродячие собаки тусуются, в кафе «Помпончик» – дальнобойщики. Чего вы от меня-то хотите?

Пижон потер шею с таким видом, будто собирался сказать: «Сам не знаю». Слава снова занялся швами, но получаться стало хуже, и пальцы болели.

– Кажется, ты устал, – подметил Пижон.

Слава еще раз фыркнул.

– Тебе пора домой. – Это прозвучало по-другому: по-директорски.

Слава кивнул и выключил машинку – и так достаточно сегодня нарывался, пора и честь знать.

– Я провожу тебя до выхода.

– И так дойду, не волнуйтесь.

– Я на всякий случай. Ключ можешь мне отдать.

.

Дома Слава еще раз посмотрел на раскроенные куски ткани. Погладил их, не думая ни о чем, и эта пустота в голове была такой приятной. Как когда проваливаешься в сон после тяжелого дня. Потом мать включила телик на кухне, и Слава запихнул будущую юбку в дальний угол шкафа.

В ванной Дашка включила фонарик на телефоне и теперь светила им на стены и потолок, а свет отражался в воде. Играла какая-то инструментальная музыка, нервная, но нежная.

– Русалочье диско, – сказал Слава.

Дашка то ли кивнула, то ли просто тряхнула головой. Слава уселся прямо на полу, облокотившись головой о бортик ванны. Свет был выключен, и какое-то время они с сестрой просто следили за бегающими огоньками. Как тогда за светлячком в лесу.

Наверное, будь Слава поумнее, попробовал бы подлизаться к этой сволочи, узнать что-нибудь. Убедить все исправить, раз уж заставить не получается. Душу ему, может, продать.

«Рука устала. Давай ты». Даша сунула телефон прямо ему в лицо, брызгая прохладными каплями. Слава кивнул и послушно принялся вертеть рукой. Человек – диско-шар, спешите видеть. С другой стороны, мелким он играл в Дашкины игры, и все у них нормально было. А как только стал беситься, проблемы и появились. Хотя, если бы не колдун, он бы беситься не начинал. Сидит вот крутит огоньками, как хороший мальчик. Муру эту слушает – то ли русалочью, то ли просто девчачью.

Даша чуть-чуть шевелила рукой, разбрызгивая воду, и получалось в такт музыке. Ванная стала немного зеленоватой, как будто действительно превращаясь в болото – или в озеро, но цветущее, июльское.

– Я расколдую тебя, а потом ты напишешь книжку о том, как видят мир русалки, – сказал Слава. – И все захотят ее прочитать, поэтому ты прославишься. К нам даже телевизионщики приедут интервью у тебя брать.

Он закрыл глаза, но под веками все равно плясали телефонные огоньки.

– А потом ты заработаешь много денег и отправишься в кругосветное путешествие. Будешь присылать мне оттуда открытки, так что я в конце концов не выдержу и сбегу к тебе. Наймусь матросом на твой миллионерский лайнер, чтобы подчеркнуть разницу между нами. Но ты будешь подкармливать меня всякими деликатесами. Однажды лайнер будет проплывать мимо крохотного острова, и в лунном свете мы увидим, как там на скалах играют русалки. И тогда я их тоже расколдую, но перед этим они покажут нам подводный мир.

Он не придумал, что дальше, и посидел немного в тишине: очередная композиция в телефоне кончилась, а новая никак не начиналась. Даша тоже так делала, когда Слава мелкий был, – начинала рассказывать что-то и замолкала. Слава додумывал историю в своей голове, а потом не помнил даже, что придумала Даша, а что – он сам.

Рука с телефоном, которой он продолжал вертеть все это время, заболела, так что Слава переложил его в другую руку и посветил на воду в ванне так, чтобы увидеть Дашино лицо. Она, кажется, уснула: глаза закрыты, лицо хрупкое, тонкое, как у девушек с иллюстраций. Когда Даша была человеком, ее лицо во сне, наоборот, по-детски скруглялось. Хотя не то чтобы Слава так часто видел ее спящей: она обожала сидеть в компе или телефоне до рассвета, а Славу все-таки срубало.

Чешуя русалочьего хвоста в свете фонарика поблескивала, как драгоценности в пиратских фильмах. Слава погасил фонарик и бесшумно выскользнул из ванной. На кухне мать смотрела телевизор без звука.

– Дашка больше спать стала, да? – спросил Слава. – Тебе чаю сделать?

Мать не ответила, и, обернувшись, Слава увидел, что глаза у нее закрыты. Он выключил телевизор, заварил чай и отправился к себе. Хорошо бы было сделать уроки, но вместо этого Слава встал у окна, прижавшись носом к стеклу. Спать не хотелось, но думать – тоже, как будто всеобщий сон набросил на его мысли прозрачное покрывало.

За окном качались от ветра деревья, и облака то закрывали, то открывали луну, так что по стене бегали тени. Вдалеке пели, но слов было не разобрать, только голос, высокий и ломкий. Потом деревья тряхнули ветками особенно сильно, и в стекло забарабанил дождь.

В саду появилась светящаяся точка, как будто кто-то светил там фонариком. Но человеческого силуэта не было, только мерцающий свет. Точка приблизилась, и Слава понял, что это светлячок. «Его же сейчас дождь прибьет!» – ахнула Даша в Славиной голове, и он послушно приоткрыл форточку. Светлячок, видимо, только этого и ждал: влетел в комнату и завис на уровне Славиных глаз.

– Она в ванной. – Слава пожал плечами. – Как и всегда теперь – после того, что ты с ней сделал.

Светлячок не дослушал, вылетел из комнаты. Ну еще бы. Слава мог бы пойти за ним, но решил, что так будет слишком много чести.