Мора сидела, погруженная в свои мысли, за столиком возле панорамного окна в своей комнате. Сквозь стекло на пол лились лучи послеполуденного солнца. Было только четыре часа, но Мора все-таки налила себе немного хереса – во-первых, такой случай непременно надо отметить, а во-вторых, сейчас ей просто необходимы пресловутые сто грамм для храбрости.

Прямо перед ней стояла старая пишущая машинка. Когда-то Мора специально купила ее в благотворительном магазине, чтобы написать мемуары. Мечта о мемуарах с тех пор забылась, а вот машинка осталась, хотя Мора пользовалась ею крайне редко. Впрочем, умения печатать она не растеряла – спасибо маме, которая в свое время заставила ее записаться на соответствующие курсы в их школе, уверяя, что этот навык ей обязательно пригодится. Мора уже тогда знала, что хочет работать только с детьми, но все-таки послушалась маму и сейчас была очень этому рада.

Сначала она попробовала набросать что-нибудь от руки в блокнот, но результат ее совершенно не устроил. Все оказалось не так просто, как она представляла себе поначалу.

Она собиралась написать Роберту Рэдклиффу письмо – будто бы от Эвелин, – и это письмо должно было заставить его прекратить оплачивать ее счета. При этом Роберт никак не должен был сам выйти на связь с Эвелин, иначе она его уболтает и весь план полетит к черту.

Роберт доверил Эвелин какую-то тайну, но сейчас, когда ему, по подсчетам Моры, уже под восемьдесят, хранить ее, наверное, уже не имеет смысла. Море никогда не нравился Роберт, хотя они почти не общались – так редко он бывал дома. Гораздо больше времени она проводила с миссис Рэдклифф, и вот эту очаровательную женщину Мора как раз очень любила. Сам Роберт тогда был во власти чар Эвелин Мэлоун, и, похоже, он до сих пор от них не освободился. Что ж, пришла пора это изменить.

Тут Мора заметила, что на другой стороне улицы остановился микроавтобус. Из него вышли двое молодых людей, открыли задние двери и стали по одному высаживать пассажиров в инвалидных колясках, чтобы отвезти их на прогулку к морю.

На Мору наконец напало вдохновение. Она поскорее, пока муза не покинула ее, вставила в машинку чистый лист бумаги, напечатала в верхнем углу название «Пансионат для лиц пожилого возраста и инвалидов „Конец пути“» (которое выдумала только что), поставила дату, глотнула еще хереса и продолжила.

Вот что у нее получилось.

Уважаемый мистер Рэдклифф!

Я обращаюсь к вам по просьбе Эвелин Мэлоун, проживающей в нашем учреждении. Мне как секретарю заведующего – сейчас, в этот непростой момент, именно он выполняет все ее пожелания – поручили изложить вам эту просьбу, которую нам передала дневная сиделка миссис Мэлоун. С сожалением сообщаю вам, что миссис Мэлоун перенесла инсульт и теперь до конца дней останется инвалидом. Она с большим трудом смогла продиктовать сиделке свою просьбу, а именно – чтобы вы перестали платить за ее квартиру, поскольку ее дни в этом мире сочтены и их остаток она проведет у нас на нашем попечении.

Ниже дословно приводится то, что просила передать миссис Мэлоун:

«Милый Боб, я умираю. Пожалуйста, не надо больше оплачивать мои счета. Я не хочу, чтобы мои дети нашли эти чеки. Сейчас я нахожусь в доме престарелых, парализованная после смертельного инсульта. Это письмо пишет под мою диктовку сиделка, которой я доверяю. Пожалуйста, не пытайся найти меня. Запомни меня такой, какой я была прежде. Наша тайна умрет вместе со мной. Прощай.

Твоя любящая подруга Эвелин. Целую.

P.S. Мне все еще очень стыдно за наш роман. Надеюсь, что и тебе тоже».

Мора несколько раз перечитала свою работу и, убедившись, что все получилось идеально, аккуратно сложила листок, упаковала его в конверт и написала на нем португальский адрес Роберта Рэдклиффа с пометкой «лично в руки». Затем она допила свой херес и поспешила на почту, пока та не закрылась. На самом деле она не собиралась отправлять письмо именно оттуда, ей просто хотелось убедиться, что она указала правильную стоимость доставки. Затем она села на поезд до Брея – этот город просто кишел разными домами престарелых – и только там наконец опустила письмо в почтовый ящик.

* * *

К радости Труф, прохладная морская вода взбодрила ее. Вокруг было тихо. Последние лучи вечернего солнца падали на берег. Люди, которых в это время в бухте было совсем немного, вытирались или болтали о чем-то, и среди них она не увидела ни одного завсегдатая.

Труф быстро нырнула и с удовольствием почувствовала, что холодная вода немного остудила ее гнев. Джош просто не умел отступать, так что его появление ее не особенно удивило, хотя она и не ожидала, что он явится с кольцом и будет просить ее руки и сердца. До сегодняшнего дня она старалась относиться к нему с пониманием – в конце концов, он все еще любил ее и, кроме того, привык добиваться намеченной цели. Однако все это не оправдывало его подлого поступка. Он все разболтал Эвелин, то есть предал доверие Труф, и от осознания этого у нее внутри все так и кипело. Ее подозрения оправдались. Джошу важно только достичь цели, и его совершенно не волнует, какими средствами. И все его попытки продемонстрировать заботу о чувствах Труф – это одно сплошное притворство.

Труф поплыла вперед кролем, мощно гребя руками, и с каждым гребком она словно отодвигала произошедшее все дальше и дальше.

Но Эвелин… Просто поразительно, насколько однобоко она смотрит на мужчин! Кроме денег, ее, кажется, вообще ничего не заботит. Еще и спрашивает, не лесбиянка ли, часом, ее внучка… Все это было бы смешно, когда бы не было так грустно. Они с Эвелин едва не разругались, и от этого у Труф на душе скребли кошки.

И вот теперь, ко всему, Эвелин еще и узнала про эту травлю. Труф перевернулась на спину и закачалась на волнах. Она просто не могла простить Джошу, что он все разболтал! А ведь он знал, что Труф старалась скрыть эту историю даже от родной матери.

Труф забросила все свои страницы в соцсетях. Юристы в ее фирме либо уже поудаляли, либо вот-вот удалят все прочие ссылки. Проверить самой у нее не хватало духу. Но если угрозы и оскорбления удалить можно, то память о пережитом, увы, никуда не денется. Поездка в Дублин помогла ей отстраниться от этого потока грязи, и ей незачем снова в него соваться. Сейчас ее беспокоило только то, что Эвелин может все рассказать Полин… Впрочем, это вряд ли. Они ведь не общаются, разве что в случае крайней необходимости. Да и сама Труф недвусмысленно предупредила Эвелин…

Труф всегда старалась по возможности ограждать маму от проблем. Она знала, что Полин видела в своем приюте много разных женщин и слишком хорошо знает, что могут сделать с человеком жестокое обращение и угрозы. Она не перенесет даже мысли, что ее единственная доченька могла пострадать от рук какого-нибудь психа. Возьмет и заболеет от беспокойства. А этого Труф боялась больше всего.

Каждые несколько дней она звонила матери – просто чтобы убедиться, что у нее все в порядке. Ее беспокоило, что Полин так много работает. Она чувствовала, что мама порой слишком активно вмешивается в дела женщин, поступающих в ее приют. И Труф не горела желанием прибавлять ей новых поводов для волнения.

Она поплыла обратно, уже гораздо медленнее. Гнев понемногу уступал место спокойствию. Пожалуй, не так уж сильно она и пострадала. Она ясно дала понять Джошу, что нечего строить иллюзии насчет их будущих отношений. Жаль, конечно, что у них не получилось остаться друзьями, однако Труф не сомневалась, что Джош это переживет. Разве что теперь, если они встретятся в суде, он будет оппонировать ей еще агрессивнее, но с этим она тоже как-нибудь справится.

«А хочешь ли ты этого?»

По коже Труф немедленно побежали мурашки, хотя ее тело уже давно привыкло к холодной воде, и она поспешила отбросить эту мысль. Конечно же она этого хочет. Она всю свою жизнь посвятила построению успешной карьеры. Однако в последнее время мысль о возвращении на работу не вызывала у нее энтузиазма. Напротив, ее сразу сковывал жуткий, леденящий страх.

Впрочем, сейчас об этом думать не время. Об этом вообще не надо думать. Иначе получится, что все, к чему она так стремилась, все, ради чего она стольким пожертвовала и ради чего так упорно трудилась, – все было зря. Даже начинать об этом думать ей не хотелось.

Труф вытерлась, переоделась в сухое и медленно побрела обратно на Улисс-Кресент, настраиваясь на то, что ей придется снова увидеть Эвелин. Она задумалась было, не купить ли ей по дороге маленький букетик – в знак примирения, – но вспомнила, что в их квартире на почетном месте на столе возле окна уже стоит великолепная цветочная композиция от Джоша. Да и вообще, если поразмыслить, ей совершенно не за что извиняться.

Она вошла в дом и стала проверять почту, разложенную на столе. Сзади скрипнула дверь квартиры Майка, и Труф впервые за несколько часов почувствовала желание улыбнуться.

– Привет! – сказала она, поворачиваясь к нему. – Не хочешь позже сходить выпить пива?

– Мм… прости, нет. – Он как-то странно посмотрел на нее и стал открывать входную дверь.

– А завтра? – крикнула она ему вслед.

Он вышел за порог и ненадолго обернулся. Выражение его лица было сухим и жестким. От Майка так и веяло холодностью.

– Извини, я занят, – сказал он и покачал головой. – Пока!

Дверь за ним захлопнулась.

Сначала Труф пришла в замешательство, но потом решила, что у него просто не задался день. Художники – они люди эмоциональные. Подуется немного, а потом успокоится и снова будет в хорошем настроении.

Поднявшись наверх, Труф сделала глубокий вдох и вошла в квартиру Эвелин. Она ждала, что здесь ее тоже встретят холодно, однако Эвелин выглядела очень веселой и радостной. Более того, в квартире она была не одна. Они сидели вдвоем с доктором Эдом, выпивали и обменивались шутками.

– Труф! Ты как раз вовремя! – улыбнулась Эвелин. – Эд, налейте ей что-нибудь выпить. Ты же присоединишься к нам?

– Конечно. – Труф села. Она была несколько сбита с толку.

Похоже, Эвелин, как и она сама, желала, чтобы их размолвка осталась в прошлом. Труф не привыкла подолгу копить обиды и рассудила, что выпить и как следует посмеяться – как раз то, что ей нужно, чтобы поскорее забыть сегодняшний паршивый день.

Доктор Эд протянул ей стакан джин-тоника, Труф взяла его и сделала глоток. Они немного поболтали о состоянии сустава Эвелин и о том, что доктор Эд и еще несколько друзей собираются на следующей неделе сводить ее поплавать.

– Теперь понятно, почему ты такая счастливая, – догадалась Труф.

– Не то слово. Я жду не дождусь, когда снова окажусь в море!

– Как продвигается подготовка к ярмарке? – спросил доктор Эд.

– У Нессы все под контролем. Кажется, она может все делать даже с закрытыми глазами.

– Она говорит, что ты ей очень помогла.

– Вообще-то не так чтобы очень, – заметила Труф. – Я просто выполнила несколько мелких поручений и просмотрела по ее просьбе пару контрактов.

– Эд, – Эвелин подалась вперед, – вы не могли бы повторить для Труф все то, что вы мне только что сказали?

– Эвелин! – Он бросил на нее осуждающий взгляд.

– Ну же, давайте! Она должна это услышать!

– Что я должна услышать? – спросила Труф, переводя взгляд то на бабушку, то на доктора Эда.

– Ну, когда ты вошла, я как раз говорил Эвелин, что любая травля в Интернете – особенно такая серьезная и жестокая, какой подверглась ты, – может классифицироваться как травма. Иначе говоря, возможно, у тебя посттравматический стресс, и тебе, Труф, не стоит относиться к этому легкомысленно. Я хотел…

– Ты ему рассказала! – Труф свирепо посмотрела на Эвелин.

Та даже бровью не повела.

– Я же тебя предупредила…

– Вообще-то Эвелин ничего мне не говорила, – мягко заверил доктор Эд. – Я все узнал от Ари.

– Ари… – Труф почувствовала, что заливается краской. На мгновение она потеряла дар речи, а затем в который раз за день в ней закипел гнев, и она постаралась взять себя в руки, чтобы не выпустить его наружу. – Он не имел права…

– Успокойся, Труф, – бросила Эвелин и пренебрежительно махнула рукой. – Вот поэтому я за нее и переживаю, – вздохнула она, обращаясь уже к доктору Эду. Ее голос звучал так, словно она жаловалась на капризного подростка.

– Если честно, все было вот как, – попытался объяснить доктор Эд. – Мы с Ари отправились в мой клуб обедать. В какой-то момент мы стали обсуждать, как компьютерные технологии меняют работу хирургов, и он упомянул, что ходил с тобой ужинать и что ты ужасно переживала из-за этой истории с травлей.

– Угу, а потом, наверное, добавил, что я, как полная идиотка, убежала и спряталась в туалете, правильно?

– Серьезно? – Глаза Эвелин округлились.

– Нет, ничего такого он не говорил, – заверил доктор Эд.

Труф понимала, что доктор Эд желает ей добра, и все-таки ей очень хотелось на него накричать.

– Но он беспокоился, что все это могло сильно повлиять на тебя. Что ты до сих пор не оправилась. В конце концов, непобедимых людей не бывает. И потом, не забывай, что Ари – тоже врач…

Итак, Ари в тот вечер все-таки понял, что она на грани срыва, но решил тактично промолчать.

– Я только хотел… – начал доктор Эд, но не договорил.

К своему ужасу, Труф почувствовала, что по ее щекам катятся слезы, и тут же резким движением смахнула их. Что с ними со всеми не так? Непременно надо сунуть нос в чужие дела! А потом еще и лезть с советами, когда их не просят! Они просто не имеют права! Как она ни старалась, она не смогла остановить слезы – те как будто жили своей собственной жизнью. Она была зла, она запуталась, а еще она чертовски устала.

– Простите, – выдавила она. – Я просто… не привыкла…

– Думаю, Ари прав, – сочувственно сказал доктор Эд, протягивая ей платок. – Я только хотел сказать, что, если тебе захочется поговорить об этом, я всегда к твоим услугам. Или я могу найти кого-нибудь другого, чтобы он тебя выслушал. Возможно, это тебе поможет…