— Мне повторить вопрос? — спросил он.

— Любопытство, — ответила я.

— Иди в больницу, любопытная ты моя.

Спорить с ним было бесполезно. Если бы я начала сопротивляться, то он бы без лишних слов закинул меня на плечо и унес отсюда. Поэтому я поплелась в сторону входа в приемный покой. Странные трупы не давали мне покоя. Их должно быть еще три. Десять лет назад они появлялись с интервалом примерно в сутки в период с двадцать пятого по тридцать первое декабря. Если это какой-то ритуал, то убивали людей, чтобы достичь какой-то определенной цели. И, значит, тогда ее не достигли, если убийства повторяются сейчас. Но зачем ждать десять лет? И кто помешал преступнику или преступникам тогда осуществить задуманное?

Едва я переступила порог приемника, как меня вновь перехватила Катя.

— Саш, — заговорщицки шепнула она, — а что там случилось? Говорят, труп нашли.

— Нашли.

— Ого, — округлила она глаза, — пойдем кофе выпьем, расскажешь, что там.

— Да нечего рассказывать, — в ответ на мою реплику Катя обиженно надула губы. — Ладно, поднимайся ко мне в ординаторскую, если у тебя нет работы.

— Работы хватает, но я перекину ее ненадолго на кого-нибудь.

— А кто мне сказал, что лень — один из семи смертных грехов? — спросила я. — Жду наверху.

Я поднималась по лестнице в отделение, когда неожиданная мысль пришла мне в голову. Возможно, это только плод моей фантазии, но слишком многое сходится. Только придется немного вспомнить латынь. Нащупав в кармане халата шариковую ручку и небольшой лист бумаги для заметок, я прямо на ходу начала записывать.

Superbia — гордыня, Invidia — зависть, Ira — гнев, Acedia — лень, Avaritia — алчность, Gula — чревоугодие и Luxuria — похоть. Потом обвела первые буквы латинских слов и часть мозаики сошлась. S I I A A G L. Совпадение это или нет, но буквы получились именно те, что были вырезаны на лбах убитых. Семь трупов, семь смертных грехов и год наступает семнадцатый, а десять лет назад наступал седьмой. Теперь я не сомневалась, что это некий ритуал. И цифра “7” играет в нем большое значение.

Вибрация телефона в кармане не дала мне развить эту мысль. Номер не определился. Опять что ли Дед Мороз звонит? Может, он сегодня захочет ответить на пару вопросов?

— Алло, — ответила я на звонок.

— И кого я просил не лезть в это дело? — устало спросили на другом конце провода.

— Какое дело? — невинно поинтересовалась я.

— Так, забудь про убийства и кинжалы. Не смей в этом копаться. Не могу же я за тобой постоянно присматривать.

— А вы за мной присматриваете?

— Конечно. А то с твоим рвением разобраться в смерти Савелия Матвеевича, можешь и головы не сносить.

— Эй, товариш Дед Мороз, а что вы знаете о гибели моего отца?

— Я? Я ничего не знаю. Мое дело тебя уберечь.

— Вот спасибо! — в сердцах воскликнула я.

— Всегда пожалуйста, — ответил он и повесил трубку.

Катя вошла в ординаторскую, как только я положила телефон обратно в карман.

— Ну и где наш кофе? Учти, у меня не так много времени, — с порога начала она. — Саш, какая-то ты сегодня слишком задумчивая.

Я заваривала кофе, а мысли мои метались от странных звонков от Деда Мороза до не менее странных убийств.

— Катя, а почему ты вдруг сегодня вспомнила про то, что лень — это смертный грех? — спросила я, поставив перед ней чашку.

— О, Сашка! Тебе просто нужно было пожить с моей бабулей, чтобы выражаться подобными фразами. Она немного помешана на религии.

— И твоя бабушка много знает о смертных грехах?

— Чего она только не знает! — воскликнула Катя. — Она при всей своей набожности является еще и доктором исторических наук. Почти всю жизнь она проработала в нашем местном музее. Причем, лет двадцать до того, как ее отправили на пенсию, она была директором.

— В смысле отправили? — спросила я, поддерживая разговор.

— Да где-то лет десять назад, может, чуть больше произошла в музее какая-то мутная история с пропажей неких исторически значимых кинжалов. Но подробности мне не известны. Я тогда была подростком, и меня интересовали, в основном, мальчики, косметика и песни под гитару.

— Катя, — я схватила ее за руку так, что она чуть не расплескала кофе на белоснежный халат, — мне нужно срочно поговорить с твоей бабушкой.

— Да ради бога! Бабуля любит поболтать. Тем более, о всяких исторических штуках. Тебя ведь кинжалы заинтересовали?

— Да.

— Не знала, что ты увлекаешься историей.

— Я и не увлекалась до сегодняшнего дня. Но мне кажется, что твоя бабушка может пролить свет на обстоятельства убийства моего отца.

— Сашка, я хоть и была мала да глупа десять лет назад, но о смерти начальника уголовного розыска говорил весь город. И, если кто-то осмелился на это преступление, то он ни перед чем не остановится. Может, ты со своими догадками пойдешь к Глебу?

Я отрицательно замахала головой.

— Ладно, дело твое. И, знаешь, я понимаю твое рвение понять, что же тогда случилось. Я бы поступила так же. Но обещай мне только одно.

— Что угодно...

— Если узнаешь что-то важное, сразу пойдешь к Глебу, несмотря на всю вашу неприязнь. Пусть с этим разбирается полиция.

— Обещаю, — недовольно ответила я, хоть и понимала, что Катя, в целом, права.

— Сегодня Даниил Олегович на первом дежурстве?

— Да. Так что через час я свободна.

— Отлично. Я тоже, — обрадовалась Катя, — значит, едем к моей бабуле.

Пожелав Даниилу легкого дежурства и сказав, что в случае чего он может звонить мне в любое время, я пошла в приемное отделение, где возле выхода меня уже ждала Катя. Дошли до ее дома мы быстро. Хотя, скорее, это я почти бежала, а Катя только старалась от меня не отстать. Не знаю, что меня так гнало к ее бабке, но я каким-то шестым чувством понимала, что обязательно должна с ней поговорить.

К сожалению, у Кати меня ждал не совсем приятный сюрприз в виде моего бывшего, уютно разместившегося в кресле и расточавшего свои лучшие улыбки Елене Степановне, бывшему директору музея, а по совместительству и Катиной бабуле. Кажется, она была совершенно им очарована, даже не сразу заметила, как мы вошли в гостиную. Глеб, судя по всему, не был рад моему появлению, потому что бросил на меня весьма недвусмысленный взгляд, от которого я поежилась.

— Девочки! — воскликнула Елена Степановна, наконец, обратив на нас внимание. — Проходите. Мы тут с молодым человеком из полиции только собрались пить чай. Глеб Андреевич, вы не против, если дамы останутся с нами?

— Зная Сашу, — ответил он, — я не сомневаюсь, что вам придется повторить свой рассказ еще раз после того, как я уйду. Ты ведь пришла сюда, чтобы узнать про кинжалы? — повернулся он ко мне.

Я утвердительно кивнула.

— Тогда говорите при ней, Елена Степановна. Тем более, эта история, как оказалась, напрямую связана с ее семьей.

— В смысле? — не поняла я.

— Саша, — всплеснула руками Катина бабушка, — так вы дочка Савелия Матвеевича?

— Да, а вы его знали?

— Давай Елена Степановна все расскажет по порядку, — вмешался Глеб.

— Хорошо, — кивнула она и начала рассказ.

Семь старинных кинжалов попали в наш город в начале двадцатого века после Первой мировой войны. Привезший их Александр Романович Скобелев...

— Подождите, — перебила я Елену Степановну, — Скобелев?

— Да, Сашенька, — она посмотрела на меня, как на неразумное дитя, — он был вашим прапрадедом. А вы не знаете эту историю?

— Нет.

— Тогда позвольте я продолжу.

Александр Романович, совершенно неожиданно оказавшийся моим дальним родственником, воевал на Кавказском фронте где-то в районе Западной Армении. Он попал туда, когда Османская империя вступила в войну. Именно турки и привезли эти кинжалы на территорию России. Но попали они в руки наших солдат от армянских партизанов, потопивших несколько турецких кораблей. И что удивительно! Кинжалы были христианскими и символизировали семь смертных грехов. Один из пленных турков поведал, что их хотели использовать против неверных. Именно так называли в Османской империи всех представителей христианской веры. Армяне хотели оставить себе ценный трофей, но кто-то, к сожалению, неизвестно, кто сказал, что эти кинжалы могут навлечь на мир большую беду, открыв ворота преисподней. Люди тогда верили в потусторонние силы больше, чем сейчас. И эта реликвия попала в руки старшего офицера, Александра Романовича.

Видимо, армяне, хоть и воевавшие на стороне русских, подумали, что пусть уж лучше они, чем мы. Мой прапрадед, вернувшийся в город в начале 1917 года, сразу передал кинжалы в дар музею. Но они на долгое время осели где-то в недрах хранилища музея. За Февральской революцией последовала Октябрьская, распалась Российская империя, пришла новая власть. Тогда вся страна стояла на ушах, и, по сути, никому не было дела до кинжалов. Когда власть коммунистов прочно укрепилась, и жизнь начала возвращаться в спокойное русло, их и нашли в хранилище, наконец, выставив в качестве экспоната. К нам в город приезжали ученые со всех уголков СССР, чтобы посмотреть на уникальную находку, но о ней доподлинно так ничего и стало известно. Их смогли датировать серединой XI века, узнать состав и определить символику на рукоятке в виде надписей на латыне, означавших семь смертных грехов, и их изображение.

И только, когда пал «железный занавес», и пересечение границы Союза перестало быть проблемой, один турецкий ученый пролил свет. В Стамбуле он нашел старые свитки, где упоминаются эти кинжалы. Сведения были довольно размыты, но кое-что все же из них почерпнуть удалось.

Смерть семи грешников откроет врата ада, но открыть их можно только в преддверии года, где последняя цифра семерка. А седьмого января все должно быть закончено. Мир изменится навсегда.

Елена Степановна замолчала, наливая себе чай, а я, не выдержав, спросила:

— Как христианские кинжалы и упоминания о них оказались в Стамбуле?

— Сашенька, ты хотя бы в школе историю учила? — воскликнула Катина бабушка.

Дабы не упасть лицом в грязь, я начала вспоминать школьный курс истории, хотя ее изучение я никогда не воспринимала всерьез. Какая может быть польза от копания в прошлом?

— Константинополь, — сказала я, вспомнив, — он был центром христианского мира до завоевания мусульманами.

— Да, — улыбнулась Елена Степановна. — И именно там были отлиты кинжалы. И не зря их датировали серединой XI века. Я думаю, что их изготовили примерно в то время, когда христианство раскололось на католицизм и православие.

— А что значит врата ада? — спросила я.

— Я не знаю. Но иногда подобные выражения, прошедшие сквозь несколько веков, не стоит интерпретировать буквально. Тогда были другие люди, другие мировоззрения и другие выражения. Метафоры были в чести, и, по крайней мере, я не думаю, что врата ада — это буквальное понятие.

— Мой отец приходил к вам?

— Да. В день своей смерти. Я ему рассказала то же самое, что и вам. Но в нашем с ним разговоре мы пришли к выводу, что существует восьмой кинжал, который ваш прапрадед не отдал в музей.

— Восьмой? Но ведь смертных грехов только семь.

Елена Степановна развела руками:

— К сожалению, о восьмом кинжале я ничего не знаю. Но Савелий Матвеевич был уверен, что он существует. Матвей Павлович, дед твой, был же тогда еще жив. Так вот от него и стало известно, что существовал восьмой кинжал. Александр Романович сам ему об этом рассказывал.

— И где он?

— Это не известно. Мне так точно, — ответила Елена Степановна.

— Спасибо вам, — поблагодарила я ее перед уходом, а Глеб еще и галантно поцеловал ей руку.

Мы с ним вместе вышли на улицу. Не говоря ни слова, я направилась в сторону дома. Завернув за угол Катиного дома, я услышала, как рядом остановилась машина. Глеб открыл дверь и сказал:

— Садись. Я довезу тебя до дома.

— Я пройдусь. Здесь не далеко.

— Саша, я слишком устал, чтобы спорить. Или ты хочешь, чтобы я тебя затолкал в машину?

Конечно, я не хотела. Поэтому и устроилась на переднем сидении, стараясь не смотреть в сторону Глеба. Буквально через пару минут мы тормозили возле моего подъезда, хотя это недолгое время в его обществе показалась мне вечностью. Я вышла из машины и услышала, как за спиной пискнула сигнализация. Глеб догнал меня у подъездной двери.

— В чем дело? — спросила я.

— Надо поговорить, — ответил он, и мы поднялись на этаж.

То, что я увидела, зайдя в квартиру, лишило меня дара речи. Такое ощущение, что по комнатам прошелся ураган. Все вещи в беспорядке валялись на полу, кое-что было разорвано и разбито.

— Здесь что-то искали, — отметил Глеб, оглядываясь.

— И я даже догадываюсь, что.

— Кинжал.

— Но в квартире его точно не было. Если бы он находился здесь, то я бы об этом знала.

— А не мог Савелий Матвеевич спрятать его где-то в квартире без твоего ведома? В каком-то укромном уголке?

Укромный уголок, укромный уголок...Как-то отец упоминал эти слова. Я схватила Глеба за руку и потащила из квартиры наверх по лестнице. Люк на чердак был закрыт, но, на счастье, не заперт. Бывший вопросов не задавал, уже поняв, что я о чем-то догадалась. Только сказал:

— Подожди, я пойду первым.

Он быстро преодолел скобы, ведущие к люку, и скрылся в темноте. Через минуту я услышала его голос:

— Поднимайся.

На чердаке ничего не изменилось с тех пор, как я здесь была в последний раз. Только пыли стало больше. Видимо, никто сюда не заходит. Помещение было почти пустым — только пара ящиков в углу, накрытых старыми тряпками. Рассмотреть их я смогла только потому, что в тот угол падал тусклый свет с улицы. Остальная часть чердака тонула в кромешной тьме.

— Фонарик бы не помешал, — сказала я.

— У тебя на телефоне нет? Сейчас включу, — Глеб достал смартфон, и через минуту обзор стал лучше, хоть и не намного. Я подошла к маленькому чердачному окну, провела руками по раме, посмотрела под ноги. Ничего. Я присела на корточки, продолжив исследовать стену рядом с окном.