13 марта Тедди Рузвельт уже девять дней пребывал в статусе частного лица. Завершив свой второй президентский срок, он уехал из Вашингтона в Нью-Йорк. Далее он планировал отбыть на годичное сафари в Африку – как для охоты, так и с целью избежать обвинений в том, что он якобы тайно управляет страной, несмотря на водворение в Белом доме Уильяма Говарда Тафта[581]. В Нью-Йорке Рузвельт разделил завтрак со своей тетей и уже спускался по ступенькам ее городского дома на 31-й Западной улице, 110, когда заметил стайку репортеров, спешивших к нему по тротуару. Экс-президент, привыкший к тому, что газетчики постоянно требовали его реакции на актуальные политические новости, добродушно крикнул им:

– Нет, я ничего не смогу сказать вам ни о ком и ни о чем.

– Не могли бы прокомментировать для нас, – раздался в ответ голос, – известие об убийстве лейтенанта Петрозино?

– Что вы сказали? – переспросил Рузвельт потрясенным голосом.

Репортер ввел его в курс дела. Рузвельт стоял на ступеньках и молча слушал с мрачным выражением лица.

– Не могу сказать ничего, кроме как выразить глубочайшие соболезнования, – ответил он, узнав все известные подробности. – Петрозино был великим человеком, хорошим человеком. Я знал его много лет, он не ведал, что такое страх. Он был достойным мужчиной. Я искренне сожалею о смерти такого человека, как Джо Петрозино[582].

В то утро новость быстро разлетелась по городу. В Маленькой Италии толпы людей стояли перед редакциями газет и требовали, чтобы сотрудники выносили телеграммы, поступающие им из Италии. Когда работники редакций выходили, люди собирались вокруг них и слушали последние новости об убийстве. Те, кто знал английский, переводили газетные заметки небольшим группам иммигрантов, стихийно скапливавшимся на тротуарах и в кафе. Как только новость доходила до их сознания, люди собирались в дверях многоквартирных домов и маленьких магазинчиков и начинали повторять одни и те же слова: «È morto, il povero Petrosino» 469 («Он мертв, о бедный Петрозино»). Мальчишки-газетчики на Бродвее и в обоих концах Седьмой авеню кричали: “Huxtry! Huxtry!” («Срочно! Срочно!»), держа в руках газеты с заголовками об убийстве. Члены Итальянского отряда, занятые обычными обходами, выслеживанием подозреваемых или фиксацией показаний жертв «Черной руки», отрывались от своих дел и начинали переговариваться между собой тихими голосами. Один из них не получал новостей неделями: Рокко Кавоне в тот момент пребывал на борту судна, доставлявшего подозреваемого в убийстве из Буэнос-Айреса, и о том, что его наставник мертв, узнает только через шестнадцать дней.

Даже те копы, которые когда-то ненавидели Петрозино, называя то «макаронником», то «гвинеей», теперь оплакивали его кончину. «Новость… сначала читалась с насмешкой, – отметил один уличный репортер, – затем с изумлением, и, наконец, с гневом. Не только в штаб-квартире департамента, но и среди обычных городских полицейских рождался тот же горький гнев напополам с негодованием, поскольку Петрозино был чрезвычайно популярен среди своих собратьев»[583]. У Петрозино по-прежнему оставались враги в полиции Нью-Йорка. Кто-то до сих пор наотрез отказывался принимать на службу итальянцев. Но детектив успел заслужить уважение многих из тех, кто когда-то его презирал.

Однако не все испытали печаль. Вскоре после того, как новость достигла Манхэттена, корабль под названием «Европа» с четырьмя сотнями неаполитанцев на борту подошел к причалу в конце 34-й улицы. К пароходу немедленно устремились маленькие лодки, наполненные друзьями пассажиров, чтобы приветствовать их прибытие. Главное, что кричали встречающие: «Петрозино погиб на Сицилии!» «Браво!»[584] – отвечали им многие неаполитанцы. «Новость о том, что главный враг „Черной руки“ убит… действовала на иммигрантов как возбуждающее средство».

Комиссар Бингем узнал об убийстве за завтраком, в ходе которого имел обыкновение просматривать свежую Herald. Прочитав новость, он заперся в своей комнате и стал обдумывать последствия. Через некоторое время он вышел и выступил с типично «бингемским» заявлением перед рядами полицейских на Малберри, 300: «Я глубоко сожалею о смерти Петрозино. Он погиб как солдат в бою, и это достойный способ умереть для любого мужчины… Пусть это служит напоминанием для каждого, что нужно идти до конца, исполнять свой долг и следовать приказам начальства, как подобает мужественным людям»[585]. Разумеется, в речи не была упомянута ответственность самого Бингема за эту смерть. Однако комиссар поклялся, что убийцы за все заплатят. «Я отомщу за него», – заявил он журналистам. Мэр распорядился приспустить флаги на мэрии на четыре дня.

Вдова детектива, Аделина, находилась дома на Лафайет-стрит, 233, когда репортер из New York Herald постучал в дверь и спросил, слышала ли она новости. Она ответила отрицательно, и журналист рассказал, что произошло. Сестра Аделины и шурин, жившие в квартире этажом выше, поспешили вниз, как только услышали ее крики. Безутешную вдову долго не удавалось успокоить. «Он всегда был… таким нежным и ласковым с нами, – рыдала Аделина, – будто считал, что весь мир населен ангелами»[586]. Можно легко простить заблуждение (Петрозино повсюду видел врагов, что совершенно оправданно) женщине, потерявшей второго и, судя по всему, любимого мужа.

Новость распространилась по телеграфным проводам от восточного побережья до западного. Газеты по всей стране выходили с заголовками в воинственном духе: «ВОЙНА „ЧЕРНОЙ РУКЕ“ ДО ПОЛНОГО ИСТРЕБЛЕНИЯ», – провозгласила Atlanta Constitution[587]. «У членов „Черной руки“ не больше прав на жизнь, чем у бешеных собак, – заявила газета New York Sun. – Они враги общества и должны быть уничтожены любой ценой»[588]. Газета Washington Post вновь призвала положить конец всей иммиграции из южной Италии. Даже консул США в Палермо Уильям Бишоп был согласен с этим, судя по одной его конфиденциальной телеграмме. «Настало время объявить предупреждение», – советовал он Госдепартаменту. Ведь если ничего не будет сделано, то «это всего лишь вопрос недолгого времени, когда на США обрушится настоящий потоп из чуждых элементов, который превратит прекрасный путь цивилизованного развития Америки в насмешку и хаос»[589].

Город впал в шок. Его бросало от растерянной скорби до признаков того, что называется «коллективной истерией». Убившие Петрозино «человеческие мясники», утверждала New York Times, «обязаны своим продолжающимся существованием принципиальному недостатку, свойственному характеру многих итальянцев – их нежеланию считать головорезов врагами народа»[590]. Джино Сперанца, глава Общества защиты иммигрантов, боровшегося за права итальянцев, выступил за «военные действия» против «Черной руки» и поддержал призыв к частным вооруженным отрядам находить и убивать ее членов. «Давайте не будем так сентиментально бояться „тайной полиции“, – писал он. – Преступный мир орудует в темноте, а значит, и мы должны бороться с ним в темноте»[591]. Чтобы решить, как обуздать страхи, распространявшиеся по всему городу, мэр Макклеллан и комиссар Бингем устроили совещание, по итогам которого попросили Палату олдерменов назначить вознаграждение за информацию, которая поможет найти убийц Петрозино. После согласования вознаграждение было установлено в размере трех тысяч долларов. Дополнительно было запрошено пятьдесят тысяч на тайную службу Бингема – под предлогом завершения работы, начатой Петрозино. New York World поддержала эту идею. «Еще не слишком поздно для олдерменов, – пророчествовала редакционная коллегия газеты, – отказаться от их позиции защитников опасных преступников»[592]. По иронии судьбы Бингем и мэр[593] также обратились к Секретной службе США с просьбой помочь в расследовании убийства Петрозино, и Служба немедленно направила своих агентов в Италию на поиски убийц[594].

Даже Палата олдерменов выразила свой гнев, издав резолюцию от 17 марта. Маленький Тим Салливан, который препятствовал работе детектива на каждом шагу, выразил общее с коллегами желание, «чтобы трусливые убийцы [Петрозино] были как можно скорее привлечены к ответственности»[595]. В тот же день Палата приняла еще одно постановление, предписывающее всем торговцам оружием и ножами завести учетные книги, в которых фиксировать имена, адреса и физические описания всех людей, приобретающих «ружья, револьверы, автоматические пистолеты или другое огнестрельное оружие, а также кинжалы, кортики и прочие опасные ножи». Продавцы должны были регистрировать свой бизнес в городе, а каждая продаваемая ими единица оружия должна была нести на себе уникальный идентификационный знак. Эта мера по контролю над оружием стала одной из первых когда-либо принимавшихся в Нью-Йорке. Государство, в свою очередь, пообещало принять свои шаги. В Олбани[596] член Ассамблеи штата Нью-Йорк и ветеран испано-американской войны[597] Луи Кювилье объявил, что уже разрабатывает законопроект, предусматривающий смертную казнь как за изготовление бомб, так и за другие преступления, ассоциировавшиеся с «Черной рукой». Согласно предлагаемому им закону, любой виновный в подрыве здания динамитом или похищении ребенка, должен будет отправиться на электрический стул[598].

Свою честность Петрозино подтвердил даже после смерти. Несмотря на двадцать шесть лет службы в полиции, у него почти не осталось сбережений, которые можно было бы передать семье. В качестве щедрого жеста Маленький Тим Салливан внес законопроект о предоставлении Аделине специальной вдовьей пенсии в размере двух тысяч долларов. Что же касается пятидесяти тысяч на тайную службу Бингема, то Салливан с союзниками наложили на них вето.

Газета New York American[599] основала «Фонд героя», чтобы помочь Аделине оплачивать счета[600]. Уильям Рэндольф Херст внес в него пятьсот долларов, к нему присоединились судьи Верховного суда штата Нью-Йорк, олдермены города Нью-Йорк, президенты городских боро[601], президент Колумбийского университета, а также еврейский банкир и филантроп Джейкоб Генри Шифф. Энрико Карузо, старый друг Петрозино, дал сто долларов в знак «блестящей службы Петрозино не только во благо Америки, но и Италии»[602].

Негативные последствия в адрес итальянских иммигрантов быстро набрали ход. Бойцы Итальянского отряда не думая бросились в атаку, что не сделало им чести. Они «прочесали» весь центр города, произведя облавы на многих предприятиях в итальянском квартале, включая таверну на Монро-стрит и бильярдную на Уотт-стрит, 164, где было арестовано двадцать семь итальянцев по обвинению в «нарушении общественного порядка», хотя они, по сути, просто общались. Аресты продолжались вечер за вечером: в танцевальном зале на Томпсон-стрит, в парикмахерской на Первой авеню и так далее. «Говорили, что рейды, – сообщала газета Sun, – стали частью плана по воспрепятствованию тому, чтобы итальянцы собирались большими группами»[603]. Разумеется, всех арестованных освобождали в судах, и никакой достоверной информации об убийце Петрозино собрано не было. На самом деле отряд просто вымещал свой гнев. Такой же рейд в Бруклине 15 марта привел к поголовному аресту всех сотрудников одного коммерческого заведения. Задержанных обвинили в «осведомленности о недавнем убийстве детектива с мировым именем»[604]. Эти обвинения вскоре тоже были сняты.

Последствия коснулись не только Нью-Йорка. Смерть Петрозино стала «катастрофой для итало-американцев», спровоцировав «эпидемию гонений и поливания грязью», писал историк Ричард Гамбино[605]. В крупных городах полиция проводила зачистки итальянцев, не утруждая себя какими-либо оправданиями. В ходе только одного рейда в Чикаго было задержано 194 человека. В конце концов итальянцы устали от постоянных преследований. В мае двое ирландских полицейских явились на место происшествия в итальянском квартале города Хобокен, штат Нью-Джерси. Один вид синих мундиров после волны весенних преследований привел жителей в ярость. Мужчины стали высовываться из окон многоквартирных домов и стрелять из пистолетов в прибывающих полицейских. Разгорелся полномасштабный бунт, в ходе которого полицейским едва удалось избежать гибели.

* * *

Убийство нью-йоркского полицейского стало темой заголовков газет Лондона, Манчестера, Берлина и даже Бомбея. Начальник берлинской криминальной полиции сказал журналистам: «Я хочу отдать должное способностям и необычайному мужеству Петрозино… Я часто жалею, что у нас нет человека с таким бесстрашием и поразительным талантом»[606]. Италия познала стыд и горькое разочарование. Американцы пожертвовали четыре миллиона долларов жертвам разрушительного землетрясения 28 декабря 1908 года на Сицилии и в Калабрии, унесшему по разным оценкам до 200 тысяч жизней, и вот теперь вместо благодарности – возвращение одного из самых знаменитых сыновей Америки обратно в гробу. «СИЦИЛИЯ ВОССТАЕТ ПРОТИВ МАФИИ»[607], – сообщила газета New York Globe, поведав своим читателям о массовых собраниях граждан, желающих помочь в поисках убийц. Итальянцы пожертвовали две тысячи в фонд поимки убийц; правительство в Риме отдельно объявило награду в размере трех тысяч долларов («для них это большая сумма», – отмечалось в сообщении); чиновники выдвинули идею открытия иностранных бюро для наблюдения за итальянскими эмигрантами в чужих странах. Король Виктор Эммануил III встретился с американским финансистом Дж. Пирпонтом Морганом[608], чтобы изложить ему новый план по борьбе с бедствием итальянской преступности. По мысли монарха справиться с ней можно было через создание сети вечерних школ. «Король считает, что невежество является главной причиной преступности среди итальянских эмигрантов»[609], – сообщила Washington Post. Было отмечено, что монарх написал письма Джону Д. Рокфеллеру, Эндрю Карнеги, а также Асторам, Вандербильтам[610] и Гулдам[611] с просьбой предоставить средства для организации занятий. Однако план монарха так ни к чему и не привел.

И хотя король признал, что итальянские преступники все же добираются до Америки, но даже теперь отрицал существование такого явления, как Общество. «„Черная рука“, что бы это ни значило, – сказал он, подвергая сомнению само понятие, – это лишь атмосфера, нечто неосязаемое и неопределимое». Таковы слова лидера страны, в которой казнили Петрозино.

* * *

Уильям Бишоп, американский консул в Палермо, взял на себя скорбную обязанность организовать возвращение останков Петрозино в США. Он договорился с пароходной компанией о доставке тела на одном из ее судов, однако накануне даты отплытия консулу позвонил агент компании и сообщил, что его жизнь окажется под угрозой, если он будет иметь отношение к этому делу, так что контракт придется разорвать. Консул долго искал замену, и в конце концов нашел корабль, отправлявшийся в Америку, капитан которого согласился доставить Петрозино домой. Тело поместили в запаянный в цинк гроб из орехового дерева, который, по иронии судьбы, на его пути к пирсу должны были охранять восемьдесят итальянских полицейских[612]. Для прощания гроб доставили в центр Палермо, и к нему проследовала длинная вереница местных знаменитостей и политиков, плюс множество зрителей столпились на балконах окружающих домов[613]. «По моему впечатлению, – заметил один из очевидцев, – вооруженная полиция сопровождала труп исключительно из страха, что, воскресни вдруг Петрозино, он начнет громко обвинять их в том, что они бросили его на произвол судьбы».

Похоронная процессия была зловеще молчалива. Никто не произносил речей, никакие женщины не плакали над гробом. Когда катафалк проезжал по улицам, многие мужчины демонстративно оставались в шляпах в знак неуважения к умершему.

Несмотря на поступавшие угрозы о том, что кораблю с телом не дадут покинуть гавань, Бишоп лично завернул гроб в американский флаг и проследил чтобы его подняли на борт парохода «Славония» (несколько месяцев спустя он потерпит крушение у Азорских островов и прославится первым в мире отправленным в эфир сообщением SOS). Консул, должно быть, выдохнул с облегчением, когда судно без происшествий вышло из порта.

Довольно скоро после возвращения Петрозино домой, в Америку, вернулся и сам Бишоп. Ему пришло письмо с угрозами[614], в то время как в еще одной анонимной записке, отправленной в полицию, излагалось в подробностях то, что автор послания услышал возле аптеки на Виа Македа. «Если консула США так заботит Петрозино, – произнес черноволосый мужчина, чьи слова подслушал случайный свидетель, – то я убью и его, чтобы он тоже вернулся в Америку мертвым». Бишоп с горечью вспоминал слова начальника полиции Палермо, сообщившего ему в конфиденциальной беседе, что обстоятельства убийства Петрозино не имеют особого значения: даже если бы детектива застрелили в полдень на главной площади на глазах у сотни или тысячи человек, ни одного свидетеля убийства так бы и не нашлось. В итоге Бишоп сел на пароход, отплывавший в Америку, и последовал за гробом Петрозино через Атлантику. Президент Тафт попросил Бишопа по прибытии в Нью-Йорк немедленно сесть на поезд до Вашингтона и как можно скорее доложить ему обо всех обстоятельствах убийства[615].

Консул с готовностью согласился.

* * *

После безоблачного плавания «Славонию» заметили, наконец, в Нью-Йоркской гавани. Поврежденный в пути гроб выгрузили и доставили на пирс «А» в Вест-Сайде. На деревянном гробу покоился венок, присланный королем Италии, а также венки от полицейского департамента Балтимора и полиции других городов. Тысячи мужчин и женщин спонтанно вышли на улицы Манхэттена с непокрытыми головами и выстроились на тротуарах, пока тело везли от пирса к дому Петрозино, где ждала Аделина. Сопровождаемая видными американцами итальянского происхождения, процессия прибыла на Лафайет, 233, где была встречена оркестром Департамента полиции Нью-Йорка, сыгравшим траурный марш. «Как только стихли последние музыкальные ноты, – сообщала одна газета, – огромная толпа перед домом погрузилась в молчание, и в наставшей тишине из окон сверху донеслись пронзительные, рыдающие женские крики»[616]. Экипаж доставил поврежденный гроб в гараж за домом, где тело перенесли в гроб новый.

Аделина обезумела от горя. К ней вызвали врача, но женщину никак не удавалось успокоить. Она продолжала умолять позволить ей взглянуть на мужа, но директор похоронного бюро Рокко Мараско мягко внушал ей, что это невозможно. Однако он не поделился с ней, что его люди, вскрывшие гроб, обнаружили тело полуразложившимся. Как позже выяснилось, для подготовки тела к отправке из Палермо итальянское правительство наняло профессора Неаполитанского университета Джаченто Ветере. Профессор, будучи специалистом в этой области, заверил чиновников, что подготовленное им тело останется в сохранности еще лет сто[617]. Ветере отправился в Палермо, но неожиданно столкнулся с целым рядом препятствий. Ему не разрешили даже взглянуть на тело. Четыре дня подряд он умолял городских чиновников позволить ему сделать свою работу, но по причине некоего «злокозненного влияния» задание оказалась сорвано. Лишь когда тело прибыло в Нью-Йорк, выяснилось: обнаженное незабальзамированное тело Петрозино пересекло океан в той же грязной простыне, на которой лежало во время вскрытия. Так преступный мир Палермо нанес последнее оскорбление детективу и его семье.

Новый гроб с перемещенным в него останками доставили в штаб-квартиру Республиканской лиги, где поместили в центре задрапированной пурпурными шторами комнаты, и приставили к нему почетный караул в белых перчатках. Вокруг горели свечи, сзади громоздились похоронные венки[618]. На следующее утро снаружи тысячи скорбящих терпеливо выстроились в очередь, тянувшуюся за угол и дальше вдоль перпендикулярной улицы, чтобы дождаться возможности взглянуть на гроб. Когда прощающиеся заходили в комнату, многие из них выступали из вереницы людей и опускались на колени в молитве. Одна пожилая итальянка пала ниц перед гробом, ударилась головой об пол и закричала: «Он должен быть отомщен!» Приглашенный католический хор пел литанию за усопших, пока два офицера дорожной полиции стояли у изголовья и подножия гроба, «неподвижные, как статуи». Аделина пришла рано утром, но не смогла вынести вида гроба, стоявшего среди тусклых свечей, и выбежала «захлебываясь в рыданиях». Вооруженные детективы осматривали с крыши здания толпу в поисках членов «Черной руки», поскольку глава детективного бюро инспектор Джеймс Маккафферти беспокоился, что кто-нибудь взорвет здание динамитом. Другие вооруженные полицейские присматривали за квартирой Петрозино.

Среди тысяч людей, пришедших отдать последний долг погибшему, был замечен пожилой афроамериканец. Им оказался Уильям Фаррадей – тот самый, которого двадцать лет назад избивали белые головорезы на пирсах Манхэттена до того, как вмешался Петрозино. «Джо спас мне жизнь много лет назад, – сказал он лейтенанту, стоявшему в почетном карауле. – Я никогда об этом не забывал. Я обязан ему жизнью». Взволнованный Фаррадей подошел к гробу и опустился на колени возле склонившей голову в молитве итальянской женщины. Покидая комнату, он горько плакал. Несколько часов спустя появился китаец, поведавший скорбящим о том, как давным-давно Петрозино стал свидетелем ограбления его магазина и немедленно пресек преступление. «Я был бы мертв, если бы не Джо, – сказал китайский иммигрант. – Он прекрасный человек». Подходили и другие, в том числе повзрослевшие дети Мейера Вайсбарда, которого убили и расчленили в многоквартирном доме на Малберри-стрит несколько лет назад в ходе печально известного «убийства в сундуке». Петрозино тогда потратил недели своего личного времени на выслеживание убийц еврейского лоточника. «Петрозино, – заявила газета American Israelite[619] после арестов преступников, – добился того, чего не смогли сделать сорок детективов – лучших звезд нью-йоркской полиции»[620]. Семья погибшего прибыла, чтобы отдать дань уважения.

Неаполитанскому художнику заказали бюст Петрозино, а Энрико Карузо пообещал выделить деньги на бронзовый венок, который будет возложен к пьедесталу. Джордж М. Коэн[621], бродвейский импресарио и создатель оригинального «Янки Дудл Боя»[622], организовал концерт с целью сбора средств для семьи детектива, и на нем согласились выступить многие из ведущих звезд водевиля того времени[623]. Также проводились танцы, распродажи выпечки и благотворительные аукционы. В итоге для Аделины и ее дочери было собрано десять тысяч долларов. Еще были напечатаны открытки с изображением детектива и подписью «ОН ПРЕДУПРЕДИЛ ПРЕЗИДЕНТА МАК-КИНЛИ. ТЕПЕРЬ ОН МУЧЕНИК». Газеты пытались превзойти друг друга в славословиях. «Тяжело, когда человек умирает так, как ушел из жизни этот храбрый, отважный, героический итальянец, – сокрушалась The Catholic Times[624], – не оставив после себя ничего, кроме доброго имени… Дай Бог сладкого мира его душе»[625].

Аделина принимала визиты богатых итальянских женщин и десятки писем с соболезнованиями. Один член Конгресса публично вознес хвалу «мужественной основательности и неустрашимой храбрости»[626] ее мужа. Многие письма были весьма витиеватыми. «Подумайте о том, как глубоко Он, должно быть, любил вашего дорогого мужа, что позволить ему умереть мучеником, – писала некая миссис Джаколуччи. – Не так уж далек тот миг, когда и мы должны будем поместить в такой же раствор наши печали и страдающие тела и вознестись, по сути, к вечной встрече с дорогими нам людьми». Некоторые письма адресовались просто «Вдове и сироте мученика». Репортер, освещавший деятельность Петрозино в одной из ежедневных газет, выразил соболезнования от имени всего Газетного ряда и напомнил Аделине горькую правду: прямо в этот момент на Манхэттене живут семьи, получившие от «Черной руки» смертный приговор, или те, кто надеялся, что Петрозино вернет их украденных детей. Теперь они скорбят о смерти ее мужа не менее глубоко, чем она. «Пока вы оплакиваете потерю любимого человека, – писал он, – вы должны помнить, что во многих других семьях, которые считали его своим защитником, потеря Джо переживается так же остро».

* * *

В день похорон, 12 апреля, мэр Макклеллан объявил официальный всеобщий выходной. Офисы государственных служб были закрыты. Ожидалось, что проводить Петрозино соберется довольно большая толпа[627].

День выдался прохладный и ясный. К десяти утра на Гранд-стрит выехала фаланга конной полиции, загрохотав копытами по булыжникам. Конные полицейские свернули на Лафайет-стрит и проскакали взад-вперед, оттесняя на тротуары массы скопившихся людей и расчищая путь от Гранд-стрит до Хаустон-стрит – в общей сложности пять городских кварталов. В той же толпе присутствовали репортеры всех крупных газет и даже некоторые иностранные корреспонденты. «Вид улицы Лафайет сделался невероятно впечатляющим, – писал один из них. – Окна, балконы пожарных лестниц и крыши каждой фабрики, каждого административного здания, покуда хватало глаз, оказались до отказа заполнены рабочими в рубашках с короткими рукавами и с непокрытыми головами. Не было слышно ни звука, кроме тех, что издавали экипажи, занимающие свои места, и лошади конного эскорта. Девушки с фабрик бумажных коробок, сигарочники и те, кто производят „брюки“ по цене дюжины пар штанов, – все смогли найти достаточно свободного времени, чтобы отдать дань уважения этому человеку».

Жизнь в нижней части города замерла. На сотнях зданий в полной тишине развевались итальянские флаги. Полицейский оркестр промаршировал и развернулся к дому на Лафайет, 233, выстроившись напротив двери, через которую Петрозино выходил в последний раз, чтобы сесть на пароход «Дука ди Дженова» до Италии. Носильщики гроба – все постовые полицейские ростом не ниже метра восьмидесяти, выглядевшие великолепно в синей шерстяной униформе, – застыли в ожидании, а солнце отражалось от золотых лычек на их воротниках. Один за другим из дома выходили мужчины с букетами цветов, которые прислали Аделине соболезнующие. Один за другим подъезжали экипажи, и мужчины складывали цветы внутрь. Через несколько минут восемь фаэтонов[628] оказались заполнены до отказа.

Явка превзошла самые смелые прогнозы. Чтобы почтить память детектива, на улицы Нью-Йорка вышло около 250 тысяч человек[629] – больше, чем собралось на похоронах президента Мак-Кинли. Никогда прежде в истории Нью-Йорка или любого другого американского города не сходилась настолько многолюдная толпа, чтобы почтить память человека из того класса, к которому принадлежал скромный лейтенант полиции Петрозино. Восемнадцать лет спустя похороны Рудольфа Валентино[630], самого знаменитого актера в мире, привлекут на Манхэттен сто тысяч скорбящих – и это при том, что к тому времени город вырастет на миллион человек. Многим очевидцам тогда, 12 апреля 1909 года, наверняка вспоминались гигантские шествия в честь Улисса С. Гранта[631] и генерала Уильяма Текумсе Шермана после их смерти. Съемочная группа направляла камеры на лица в толпе, снимая кадры для документального фильма, который будет показан в кинотеатрах несколько недель спустя.

Ровно в десять часов утра носильщики зашли в дом. Вскоре они вышли с гробом, который загодя привезли из штаб-квартиры Республиканской лиги. Когда они спустили его и уже готовились грузить на катафалк, с соседней крыши вспорхнула стая голубей и некоторое время кружила над головами, прежде чем улететь. Опиравшаяся на руку брата Аделина вышла вслед за гробом вместе с членами семьи и друзьями и села в черную карету. Как только все заняли свои места, катафалк, запряженный шестеркой угольно-черных лошадей, задрапированных белой шелковой сеткой, с грохотом покатился по улице в сторону собора Святого Патрика. Когда он проезжал мимо здания 243 по Лафайет, пожарные 20-го отделения выкатили свою машину на улицу и позвонили в колокола. Полицейских в процессии было так много, что солнце, отражавшееся от их медных пуговиц, «слепило глаза».

Процессия приблизилась к Мотт-стрит, где ее ждали ряды выстроившихся вдоль кирпичных зданий улицы полицейских в синих мундирах и инспектор Маккафферти. Как только катафалк поравнялся с полицейскими, они подняли в прощальном салюте свои дубинки, взмахнув ими и придержав белые кисточки. Впереди показалcя собор Святого Патрика, сложенный из выветрившихся светло-коричневых камней. Многостворчатые окна храма, глубоко утопающие в каменной кладке, навевали мысли об аскетичном затворничестве. Процессия подошла к парадным дверям, и носильщики подняли гроб с катафалка, пока школьный хор мальчиков пел «Вознеси меня, Иисус, к груди Твоей из этого мира страстей греховных». Под звуки хора сироты из Общества помощи детям[632], жившие в здании напротив церкви, побросали свои дела, подошли к окнам и, прижавшись лицами к стеклу, стали смотреть на траурную церемонию. Слегка покачиваясь на плечах носильщиков, гроб приближался к дверям собора Святого Патрика, где его уже ждали священники в рясах и огромная толпа. Цветы заняли все свободное пространство внутри церкви, и на гроб их было уложено так много, что полированное дерево почти скрылось с глаз. Занявшие позиции на крышах детективы высматривали на улицах провокаторов; одновременно около сотни полицейских в штатском ходили в толпе, всматриваясь в лица подозрительных людей в поисках «сумасшедших анархистов»[633] или «гнусных черноруких».

Итальянцы внутри собора столпились у скамей с правой стороны, в то время как полицейские заняли места слева. Вошла Аделина с закрытым плотной вуалью лицом, по-прежнему опираясь на руку брата, и заняла свое место на скамье в первых рядах, возле молодого певчего. Она истерически рыдала, не поднимая головы, на протяжении всей церемонии. Священники начали католическую мессу. В церкви было мертвенно тихо, если не считать голосов священников и рыданий Аделины. Священники пели литургию, им вторили высокие голоса мальчиков из хора. Многие скорбящие не скрывали слез.

Для своей речи монсеньор выбрал историю мести Ирода: о том, как сразу после рождения Иисуса Иосиф узнал во сне, что должен отвезти младенца в Египет, дабы не позволить римлянам его убить. Однако Ирод, прослышав, что ребенок исчез, отдал приказ своим солдатам убивать всех детей мужского пола в Вифлееме и окрестностях в возрасте до двух лет. Далее прозвучало Евангелие от Матфея, глава 2, стих 18: «глас в Раме слышен, плач и рыдание и вопль великий; Рахиль плачет о детях своих и не хочет утешиться, ибо их нет». Скорбящие, которым не достались входные билеты на заупокойную мессу (места внутри из-за огромного спроса были разыграны в лотерею), слушали литургию за пределами церкви; некоторые пали на колени прямо на мощеных улицах и шепотом повторяли за священником его слова. Монсеньор, зная о сильном гневе, порожденном этим убийством, перешел к проповеди, в которой страстно заговорил о необходимости избавиться от раздоров в городе. «Я надеюсь и молюсь, чтобы смерть этого верного, справедливого, великодушного, преданного и любимого человека, – сказал он, – помогла внушить его соотечественникам самоуважение – чтобы горстка преступников больше не подвергала их расу унижениям. Пусть эта смерть научит остальных людей долгу и любви, которыми мы обязаны этим странникам на наших берегах, чтобы больше мы не проявляли к ним незаслуженного пристрастия. Давайте сделаем так, чтобы каждый был так же желанен в наших сердцах, как под нашим флагом».

Как только месса закончилась, носильщики перенесли гроб на катафалк для следования на кладбище в Вудсайде, находившееся в одиннадцати километрах отсюда, через мост 59-й улицы. Около 3200 сотрудников Департамента полиции Нью-Йорка склонили головы под звуки приглушенных барабанов, когда шестерка лошадей повезла катафалк прочь от собора Святого Патрика. Процессия проследовала по Хаустон-стрит, свернула на Малберри и миновала полицейское управление. Скорбящие шли к центру города под звуки полицейского оркестра из трубы, тромбона, тубы, кларнета, флейта и барабанов, играющего «Реквием» Верди[634]. Всякий раз, когда процессия пересекала перекресток, музыка выплескивалась в боковые улицы, перемешиваясь в глубинах города с громыханием трамваев и редкими криками торговцев с тележками. Если не считать траурной музыки, в тот день в городе было неестественно тихо. Все дела были отложены. В окнах офисных зданий вдоль Пятой авеню мелькали лица, тротуары были забиты людьми. Ни одна машина или карета не могла обогнать процессию. Многие особняки богачей, магазины кожгалантереи и модные лавки Пятой авеню были отмечены траурными знаками: черной креповой тканью, приспущенными флагами коммерческих компаний или семей. «Даже если бы Петрозино умер президентом или императором, – рассуждала газета Times, – вряд ли это бы вызвало еще более глубокое искреннее чувство»[635].

Пока катафалк медленно ехал вперед, детективы шли рядом. На перекрестках дорожные полицейские вытягивались по стойке смирно. Многие люди в толпе плакали, мужчины снимали шляпы в знак уважения. Иные скорбящие преклоняли колени на тротуарах и предавались молитве. Лица мелькали всех национальностей – «от китайца до турка».

Весь город был в курсе того, что происходило сегодня на Бродвее, однако в отдаленных районах Нью-Йорка дух газетных надгробных славословий легко сочетался с более жестким прагматичным мышлением. Когда кортеж уже двигался в Куинс, в зале уголовного суда в Бруклине судья Дайк приговаривал итальянца по имени Фрэнк Трульо к году тюрьмы за нападение. «Сегодня мы хороним хорошего итальянца, – с горечью сказал судья обвиняемому. – А вы, по моему мнению, итальянец плохой. Вы принадлежите к тому типу людей, которые никому не нужны с другой стороны океана и которые не нужны здесь»[636].

Процессия двинулась на север. Дети выходили из толпы и бросали цветочные лепестки на булыжную мостовую, и лошади проезжали по ним под музыку Верди. Церковные колокола начинали звонить, когда гроб проезжал мимо, а большие отели Мидтауна, включая «Сент-Реджис» и «Уолдорф-Астория», приспускали свои флаги в знак траура. Тело сопровождали шестьдесят итальянских обществ, в том числе Объединенная лига защиты чистильщиков сапог, считавшая Петрозино одним из своих почетных членов, и ветераны Итальянской войны за независимость в их ярко-красных рубахах, алых куртках и синих штанах-зуавах. Доктор Селларо – активист, подвергавшийся угрозам «Черной руки», – шел вместе с членами Ордена Сыновей Италии. Продолжал ли он сопротивляться Обществу или же выплатил им дань после подрыва его дома на Гранд-стрит, мог знать только он и, возможно, ближайшие его сподвижники.

Процессия прошла по мосту 59-й улицы под шорох тысяч шагов, ступающих по стальным листам, затем проследовала вдоль Ньютаун-Крик[637], пока не достигла входа на кладбище Голгофа, созданное в 1845 году как небольшой участок, отчужденный от территории семейной фермы Олсопов и растущее одновременно с городом, лежащим к западу от него. Кладбище было разделено на четыре части, носящие названия римских катакомб. Процессия направилась к третьему сектору, названному в честь святого Себастьяна – галла, которого обвинили в предательстве и расстреляли из луков, после чего он стал покровителем лучников и святой христианской смерти. Когда скорбящие собрались вокруг открытой могилы, а конные полицейские выстроились, обнажив оружие, Аделина вышла из кареты. Ступив на землю, она едва не упала, но, к счастью, ее успел подхватить брат. «Джо, Джо! – закричала она. – Вернись ко мне, мой Джузеппе! Господи, неужели у меня больше не будет моего Джузеппе?»

Всадники отдавали честь гробу, пока его опускали в могилу. Лишь через пять с половиной часов после того, как процессия отошла от собора Святого Патрика, был сыгран сигнал отбоя[638]. Капитан крикнул: «Четверками направо! Рысью!», и конные полицейские погнали своих лошадей от могилы к выходу с кладбища. За ними повернулись и последовали патриотически настроенные гарибальдисты, Сыновья Италии, полицейское начальство, политические деятели, и вот уже обратная процессия тронулась к мосту и городу. Это был долгий и очень утомительный день.

Когда вся толпа скорбящих стронулась с места и потянулась к выходу с кладбища, за их спинами раздались крики Аделины.