Добравшись до Палермо, Петрозино зарегистрировался в отеле «Де Франс» по еще одному поддельному удостоверению личности на имя Симоне Валенти ди Джудеа[563]. Первый визит он нанес американскому консулу Уильяму А. Бишопу, которому представил свои планы и сообщил, что у него имеются информаторы в городе и они будут помогать ему в его тайной работе. Петрозино основательно обосновался здесь, открыв счет в Коммерческом банке и положив на него две тысячи лир на будущие расходы. Любая входящая почта должна была приходить в банк. Позже он взял напрокат пишущую машинку «Ремингтон» – в тот раз под псевдонимом Сальваторе Базилико. (Basilico по-итальянски означает «сладкий базилик», а petrosino на сленге – «петрушка», так что, возможно, детектив развлекал себя, меняя одно имя, вдохновленное приправой, на другое.) Для чего он это делал, совершенно понятно: он не хотел, чтобы на Сицилии остались какие-либо следы, указывающие на связь одной фальшивой личности с другой.

Закончив приготовления, Петрозино встретился с местным жителем, скорее всего, с одним из своих старых нью-йоркских информаторов, позже вернувшимся на родину. Вместе они отправились в здание суда Палермо, где принялись просматривать папки с судебными приговорами. Петрозино начал часами сверять имена в документах со списком преступников из своей записной книжки. Если он и задумывался, насколько странным выглядит это занятие – после долгих лет яростной кровопролитной борьбы он решил победить Общество с помощью того, что можно было назвать бумажной волокитой, – то никогда не говорил об этом вслух. На самом деле, момент был пьянящим. Доказательства, необходимые нью-йоркской полиции, чтобы остановить «Черную руку», теперь лежали перед глазами Петрозино. Его работа в Италии началась по-настоящему.

Однако что-то сильно его беспокоило. 28 февраля он писал Аделине:

«Моя дражайшая жена,

я прибыл в Палермо. И совершенно сбит с толку. Мне кажется, пройдет тысяча лет, прежде чем я смогу вернуться домой. Мне абсолютно ничего не нравится в Италии – расскажу тебе подробнее, когда окажусь дома. Господи боже, какая тоска! Пять дней я проболел гриппом, из-за чего пришлось задержаться в Риме, но сейчас чувствую себя хорошо… Поцелуй за меня кузена Артуро, а также моего шурина Антонио и его семью… Передавай привет твоей сестре и ее мужу. Моей дорогой малышке и тебе – тысячи, тысячи поцелуев»[564].

Что именно встревожило Петрозино в Палермо, он так и не объяснил. Узнал ли он старого врага на улице? Получил ли угрозы?

Несмотря на подавленное настроение, Петрозино добился определенных успехов. На следующий день он уже сидел в гостиничном номере и печатал копии приговоров, которые нашел в здании суда Палермо. Закончив, он упаковал их и отправил в Нью-Йорк Бингему с сопроводительным письмом:

«Уважаемый сэр,

вслед за телеграммой высылаю свидетельства о привлечении к уголовной ответственности Джоккино Канделы и других… Объясню в деталях в своем следующем письме. В судебных приговорах не обнаружено ничего, что касалось бы Манаттери, Перико и Матранги. Возможно, найду о них что-нибудь позже.

С уважением,

Джозеф Петрозино»[565]

С такими свидетельствами Бингем уже мог начать ловить преступников и депортировать их на родину. Все шло по намеченному плану.

В течение следующих пяти дней Петрозино старался держаться в тени. Он обедал в кафе «Орето», встречался с информаторами, ежедневно навещал консула Бишопа и глубоко зарывался в уголовные архивы. Он постоянно менял псевдонимы. Казалось, его никто не беспокоил. 5 марта он сообщил Бишопу, что у него запланирована встреча с Бальдассаре Сеолой, комиссаром полиции Палермо, и выразил по этому поводу опасения. Бишоп уверил Петрозино, что комиссар сделан из иного теста, нежели прочие сицилийские полицейские чиновники, – он был образованным человеком, десять лет проработавшим на севере, в Милане, где руководил расследованием убийства короля Умберто I. Главной задачей Сеолы в Палермо было искоренение влияния мафии. Очевидно, власти в Риме доверяли Сеоле, и Бишоп рекомендовал детективу поступить так же.

Петрозино встретился с Сеолой на следующий день. Судя по всему, комиссар испытал приступ классового высокомерия, когда впервые увидел воочию эту легенду из Америки. «Я сразу понял, – сказал он, – что лейтенант Петрозино, к сожалению, не был человеком чрезмерно образованным»[566]. В тот день Петрозино был откровенен. Он сказал Сеоле, что американское правительство прислало его выяснить, въезжают ли итальянские преступники в США с фальшивыми документами, в которых указано, что они не совершали на родине никаких преступлений.

Сеола выразил протест. Документы, выдаваемые его службами, никогда не искажаются и уж тем более не фальсифицируются.

Петрозино, по-видимому, уже вдоволь наслушался протестов итальянских чиновников. От ответа комиссара он просто-напросто отмахнулся. «Тогда почему у многих преступников, которых я арестовывал, была совершенно чистая история судимостей, несмотря на то что их осуждали здесь?»

«Возможно, потому, что их реабилитировали», – довольно скользко ответил Сеола. В Италии действительно существовала официальная процедура, называемая «реабилитацией», но часто она заключалась исключительно в удалении любого упоминания о преступлениях человека, отправляющегося на остров Эллис. Сеола защищал честь своего департамента, но, должно быть, понимал, что Петрозино, по сути, прав.

Оставался еще один вопрос, который комиссар должен был обсудить с Петрозино: его личная безопасность. Бишоп уже говорил детективу, что ему потребуется защита на Сицилии, – остров слишком опасен для такого человека, как он, чтобы путешествовать по нему без охраны. Сеола согласился с консулом и вызвался обеспечить американца телохранителем. Последнее, чего он хотел – чтобы на знаменитого американца напали или, не дай бог, убили в его городе.

Петрозино от помощи отказался.

– Спасибо, но мне не нужен телохранитель.

– Но вам слишком опасно бродить одному по Палермо! – запротестовал Сеола. – Вы слишком известны… Кто знает, сколько у вас в этом городе врагов.

– У меня в Палермо есть и друзья, комиссар, – несколько загадочно ответил Петрозино. – Их хватит, чтобы меня защитить[567].

Раздраженный Сеола вызвал лейтенанта Поли, главу мобильной бригады, и представил его американскому детективу. Поли должен был исполнять функции связного с полицейским аппаратом. На этом Сеола завершил встречу. Недоверие Петрозино к итальянской полиции, очевидно, выводило комиссара из себя. Детектив даже отказался сообщить ему, где остановился. Что бы ни узнал Петрозино за последнюю неделю, на что бы ни намекал в своем письме Аделине, но это знание разрушило его доверие к Сеоле и его людям. Однако свою роль в его отказе принять защиту сыграла, безусловно, и гордость. Еще не хватало, чтобы перемещавшегося по городу Петрозино беспрестанно сопровождал сицилийский полицейский!

Но если американец и отказался взять телохранителя или сообщать полиции Палермо, чем он занят и с кем ведет переговоры, Сеола не отказался от намерения присматривать за ним – хотя бы негласно. В течение следующих дней Петрозино несколько раз встречался с Поли и докладывал ему, что он просматривает и какие документы ему понадобятся в дальнейшем. Помимо этого, Поли задействовал собственных информаторов, следивших за Петрозино повсюду, и в своих докладных записках Сеоле он сообщал, что детектив посещает «самые опасные криминальные районы города»[568] даже ночью, делая заметки и проводя тайные встречи с осведомителями и высокопоставленными чиновниками. Как именно полиция получила эту информацию – через слежку за Петрозино или со слов источников, – доподлинно неизвестно. Однако факт остается фактом: полиция Палермо совершенно не доверяла Петрозино, в одном из отчетов даже его природная осторожность была охарактеризована как «подозрительная». «Каждый его шаг, – говорилось в отчете, – свидетельствует о том, что он придерживается обычаев тех сицилийцев, которые думают, что будут защищены лучше, если доверятся какому-нибудь печально известному и опасному преступнику, обладающему весомым авторитетом и влиянием в криминальном мире, а не обратятся к властям и силам правопорядка».

Петрозино нашел себе «крестного отца» – таким был подтекст этого жесткого отчета. Однако на самом деле детектив лишь принимал меры предосторожности: использовал вымышленные имена, возможно, даже маскировался. Конечно, излишняя самоуверенность Петрозино была очевидна, но он, по крайней мере, не вел себя опрометчиво. При этом он не доверял Сеоле, и того это явно задевало.

Также было ясно – по крайней мере для Поли, – что Петрозино добился значительных успехов. Поли «сразу понял, что его американский коллега хочет завербовать определенное число информаторов, и что некоторые из них должны быть высокопоставленными лицами». Документы, которые просматривал Петрозино, могли оказаться в его руках лишь благодаря «лицам, имевшим легальный доступ к системе судопроизводства».

Но была ли у Петрозино другая тайная миссия на Сицилии? Позже публиковались сообщения о том, что, помимо выяснения прошлого известных преступников, детектив работал над чем-то еще более секретным. Президент Теодор Рузвельт должен был посетить Италию в том же 1909 году, и один американский журналист впоследствии утверждал, что члены «Черной руки» планировали убить его на итальянской земле. Однако миссия Петрозино держалась в секрете в Нью-Йорке (по крайней мере, до интервью Бингема), а значит, вряд ли Секретная служба заранее знала, что он отправляется в командировку. Да и какой мотив мог быть у «Черной руки» для убийства Рузвельта? Подавляющее большинство ее членов получали приговоры в судах штата и города, президент в любом случае не имел к этому отношения.

* * *

В последующие дни детектив спешил от встречи к встрече. Ни один из людей, с которыми он разговаривал о «Черной руке», впоследствии так и не проявил себя, поэтому мы не знаем практически ничего о том, с кем именно он общался и что узнал. Здесь даже в большей степени, чем в нью-йоркской Маленькой Италии, детективу приходилось работать в атмосфере слухов и заговоров, завуалированных угроз, зарождавшейся ярости. Его имя не сходило с тысяч уст, его повторяли шепотом на нескольких диалектах. Петрозино столкнулся с многовековой культурой, которую, как ему когда-то казалось, понимал, но теперь находил непостижимой. Трудно не увидеть, что те дни высветили в нем типичного американца: одинокого по собственному выбору и убеждениям, ориентированного на результат, немного высокомерного, но при этом смелого и наивного.

Джузеппе Петрозино действительно оказался в самом сердце того грандиозного явления, которому прибыл положить конец.

11 марта, прогуливаясь по улицам Палермо, Петрозино прошел мимо двух мужчин, стоявших возле Управления по делам миграции. Один из них внимательно наблюдал, как детектив сел в карету и уехал, после чего повернулся к товарищу со словами: «Этот человек – Петрозино, который приехал умирать в Палермо»[569]. Позже говорившего идентифицировали как Паоло Палаццотто. Это был тот самый мужчина, которого арестовали в Нью-Йорке за участие в организации сети проституции и депортировали из страны после того, как его жестоко избил Петрозино. Палаццотто вернулся в Италию 2 марта. В тот вечер, когда детектив ужинал в кафе «Орето», молодой человек и его друг по имени Эрнесто Милитано (которого полиция описала как «неисправимого грабителя проституток») наблюдали за Петрозино из бара, где они сидели и потягивали вино, «угрожающе поглядывая» на американца. К ним присоединились еще два друга, Франческо Ноно и Сальваторе Семинара. Последний также был одной из многочисленных «жертв» Петрозино: ему пришлось покинуть Соединённые Штаты после того, как детектив его арестовал.

Чуть в стороне от этой выпивающей и веселящейся компании, у той же барной стойки человек по имени Вольпе спокойно доедал свой ужин. Вольпе был полицейским осведомителем, и он подслушал их беседу, которая велась на местном диалекте. Услышанное оказалось захватывающим:

НОНО (смеется): Но ты же знаешь, что от петрушки [петрозино] у тебя понос!

СЕМИНАРА: Если я умру, меня похоронят, но если переживу – я его убью.

НОНО: У тебя кишка тонка.

СЕМИНАРА: Вы не знаете Семинару!

Звучало это зловеще, но на самом деле таких опасных людей по улицам столицы Сицилии ходило гораздо больше. На Виа Сальваторе Вико жил Анджело Карузо, затаивший злобу на детектива, грубо обошедшегося с ним при аресте за хранение шпаги-трости и нелегального пистолета. Карузо настолько возненавидел Петрозино, что назвал в его честь собаку[570]. Другой информатор рассказывал, что видел маленького мальчика, проживавшего на Виа Лунгарини, 9, который ходил за Петрозино нескольких дней, запоминая все его перемещения, но так и не был замечен детективом. Говорили, что мальчику платила пара неназванных женщин[571].

В начале марта в Палермо появились еще и двое подозреваемых по знаменитому делу 1903 года об «убийстве в бочке», в том числе Джованни Пекораро, которым подменили убийцу на суде. Двое мужчин наведались в гости к третьему подозреваемому в том убийстве – к Вито Кашо Ферро. Впоследствии Пекораро отправил таинственную шифрованную телеграмму в Нью-Йорк: «Я Ло Байдо, работаю в Фонтане»[572]. Смысл шифровки так и остался неясным.

Запутанные мотивы, побуждавшие желать Петрозино зла, распространялись и в прошлое, и через океан. «Петрозино арестовал меня, Петрозино проявил неуважение, Петрозино сломал мне челюсть в двух местах, Петрозино предал сицилийцев». Более того, они проецировались и в будущее. Против кого Петрозино строил козни? Пытался ли он решить проблемы с итальянской полицией? Или же, как ходили слухи, он навсегда перекрывал пути эмиграции в Нью-Йорк, которыми пользовались многие бандиты, когда в Палермо наступали тяжелые времена? Корабли, следующие на остров Эллис, стали жизненно важным клапаном, сбрасывающим давление в виде преступников всех мастей. Закрыть его означало приговорить многих из них к бедности или тюрьме. Разумеется, многие уголовники смотрели на Петрозино как на «врага сицилийцев», приехавшего в Италию лишь для того, чтобы отобрать пропитание у их семей.

Страх перед новыми временами перекинулся через Атлантику. Позже полиция Чикаго сообщила, что тайные общества в Новом Орлеане, Чикаго и Нью-Йорке планировали нанести скоординированный удар по своим врагам в правоохранительных органах. Убийцы в каждом из этих городов нацелились на трех ведущих противников «Черной руки». На втором месте в списке стоял детектив Габриэле Лонгобарди, известный под прозвищем Петрозино из Чикаго. Третьего, из Нового Орлеана, звали Джон Д’Антонио. Номером первым, разумеется, был Петрозино[573].

А как насчет Вито Кашо Ферро, крестьянского гения, который повсюду носил в бумажнике фотографию Петрозино? К 10 марта он прибыл в маленький городок Бурджио примерно в шестидесяти километрах к югу от Палермо, заехав в гости к видному политику Доменико де Микеле Феррантелли, который позже уверял, что Кашо Ферро помогал ему проводить избирательную кампанию. Однако, как признал начальник полиции Бурджио, добыть информацию о точном местонахождении в тот день Кашо Ферро не представляется возможным из-за «абсолютного молчания… вызванного страхом перед ним». Полицейский чиновник считал, что Кашо Ферро ускользнул из Бурджио 11 марта, но сам Феррантелли публично поклялся, что Кашо Ферро не покидал его дома[574].

Вечером 11 марта Петрозино сделал поспешную пометку в своем списке уголовников: «Вито Ферро… ужасный преступник»[575]. В списке значились подозреваемые в Америке, которые, возможно, въехали в страну нелегально. Но Кашо Ферро жил в Италии с 1903 года. Почему вдруг Петрозино написал его имя спустя шесть лет после их столкновения? Заметил ли он его в тот день на улице, наблюдал ли за ним? Или Кашо Ферро был одним из информаторов, с которыми должен был встретиться Петрозино? Рукописная пометка осталась там, в записной книжке Петрозино, без всякого контекста.

* * *

Утром 12 марта Петрозино отправился в маленький сицилийский городок Кальтаниссетта, чтобы проверить еще несколько справок об отсутствии судимости. В тот день он много времени провел за беседой с главным секретарем суда, затем встретился с Леонарди, начальником полиции Палермо, и рассказал ему о двух встречах, намеченных у него в тот день в городе. Будучи в Кальтаниссетте, детектив признался некоему неназванному лицу, что на вечер у него также запланирована встреча, «которую он не может пропустить ни [по] какой причине»[576].

Уличный торговец из Палермо утверждал потом, что продал в тот день несколько открыток стройному, красивому джентльмену, поразительно похожему на Вито Кашо Ферро. Другой человек видел capo в тот же день недалеко от набережной – на Пьяцца Марина, площади старого города. По словам этого свидетеля, Кашо Ферро беседовал с человеком по имени Паскуале Энеа, хорошо известным в городе криминальным авторитетом. Несколько лет Энеа провел в Нью-Йорке, где владел продуктовым магазином, который одновременно исполнял роль места встреч для местных уголовников. Комиссар Бингем позже расскажет, что Энеа был известен в департаменте как «лицо, пользующееся доверием»[577]. Проще говоря, он был полицейским осведомителем.

Закончив работу в Кальтаниссетте, детектив вернулся в свой отель на восточной стороне Пьяцца Марина. Площадь, расположенная недалеко от моря, в самом сердце исторического района Палермо, представляла собой небольшой парк, окаймленный кованой оградой с шипами. Вдоль забора были проложены широкие тротуары, по которым любили прогуливаться местные жители. В средневековые времена, когда площадь представляла собой не более чем пустырь, деятели Святой Инквизиции именно сюда приводили еретиков из тюрем для казни.

Детектив поднялся к себе в комнату, где остался до вечера. К 18:00 сгустились сумерки, над городом нависла грозовая туча. Сверкнула молния, прогремел гром. Дождь стал хлестать по площади и стекать маленькими ручейками в сточные канавы. Повсюду появились лужи. Ливень прекратился только к 19:30. В этот момент Петрозино вышел из отеля с зонтиком в руках и направился вдоль площади на ужин в «Орето».

Газовые фонари загорались по мере того, как темнело небо. Зайдя в почти пустой ресторан, Петрозино сел на свое обычное место – за угловой столик, спиной к стене. Изучив меню, он заказал пасту с соусом маринара, рыбу, жареный картофель, сыр, перец и фрукты. Чтобы было чем запить трапезу, он взял пол-литра местного вина. Позже официанты вспомнили, что Петрозино в тот вечер ужинал не один, а беседуя с двумя незнакомыми им мужчинами, которые подсели за стол к детективу. Закончив ужинать, Петрозино оплатил счет, встал, попрощался с мужчинами и вышел из ресторана один.

Он пересек Пьяцца Марина, но не тем маршрутом, которым обычно следовал, когда возвращался в свой отель. Возможно, он направлялся на ту самую встречу, которую не мог пропустить ни по какой причине. С зонтиком в руке он растворился во мраке.

Около 20:45 по Виа Витторио Эмануэле, улице, расположенной в одном квартале от площади с северной стороны, шел мужчина. Внезапно в ночи раздались два выстрела – очень мощных, мужчина описал их как «взрывы». Звуки были настолько громкими – пешеход решил, что это рыбаки взорвали в гавани пару мин[578]. Спустя несколько секунд после выстрелов мужчина увидел двух охранников, стоявших у входа в здание таможни, и был поражен, заметив, что они как ни в чем не бывало беседуют с кем-то третьим. Раздались еще четыре выстрела.

Наконец прохожие, среди которых были как мужчины, так и женщины, бросились к источнику звуков, который, по-видимому, располагался примерно в тридцати метрах от местной трамвайной остановки. (В то же время были замечены и другие люди, убегавшие от выстрелов подальше.) Матрос с корабля «Калабрия», пришвартованного в порту Палермо, заметил двух мужчин, убегавших в темноту через парк в центре площади, затем услышал, как отъехал экипаж. Моряк побежал вместе с остальными к тому месту, откуда раздавалась стрельба. Там он увидел тело коренастого мужчины с резкими чертами лица, одетого в добротную черную одежду. Человек, похожий на первый взгляд на иностранца, лежал на тротуаре, возле него валялся зонтик. В полуметре от мужчины был замечен упавший на землю большой револьвер, с которого «капала кровь». Черная шляпа-котелок откатилась к основанию ближайшего постамента.

Прохожие окружили пострадавшего и опустились возле него на колени. В этот момент газовые фонари, освещавшие четыре стороны площади, вдруг замерцали и погасли. Площадь погрузилась во тьму. Жители ближайших домов выбежали со свечами в дрожащих руках, и по лежащему телу запрыгали отсветы мерцающего пламени.

Детектив Джозеф Петрозино был мертв.

* * *

Первым полицейским понадобилось пятнадцать минут, чтобы добраться до места происшествия. Прибыв, они немедленно приступили к осмотру вещей убитого. Пока что они не знали его имени, однако обнаружили в карманах тридцать визитных карточек, идентифицировавших жертву как детектива из Нью-Йорка. Петрозино был одет в черный костюм с коричневым шелковым галстуком и темно-серое пальто, при нем имелись золотые часы. В карманах его одежды лежали рекомендательные письма к различным должностным лицам – таким как мэр Палермо или капитан порта, а еще записная книжка с именами итало-американских преступников, семьдесят лир наличными, значок сотрудника Департамента полиции Нью-Йорка (с номером 285), клочок бумаги с цифрами «6824», заметки о том, что нужно сделать, плюс открытка с видом Палермо с уже подписанным адресом Аделины в Нью-Йорке и текстом: «Целую тебя и мою маленькую девочку, которая месяцами не видит своего папу».

Полицейские рассредоточились по площади вплоть до ближайшей трамвайной остановки и принялись опрашивать всех, кого встречали. Уже упомянутый матрос рассказал им о двух мужчинах, которых он видел убегающими с места происшествия. На одном была круглая шляпа, возможно, хомбург[579], а на другом «каска», как называли здесь «котелок», и это, по мнению одного очевидца, могло быть признаком того, что человек недавно вернулся из Америки. Билетный контролер из трамвая, проезжавшего мимо в момент убийства, рассказал следователям, что видел человека, стрелявшего в Петрозино, и что детектив поначалу пригнулся, и избежал первых пуль, но был настигнут следующими выстрелами. Кондуктор трамвая, слышавший рассказ контролера, быстро велел своему коллеге молчать. Больше никаких подробностей мужчина не сообщил.

Комиссар Сеола в тот вечер находился в театре в центре города – в новом на тот момент Teatro Biondo, – где смотрел пьесу. Посреди представления к нему подошел помощник, который наклонился и прошептал ему на ухо новость. Сеола тут же встал и помчался на место происшествия. Ко времени его прибытия свидетели, сообщавшие, что видели убегавших мужчин, уже отказались от своих показаний. Как выяснилось, абсолютно никто ничего не видел. Еще более примечательно, что несколько человек, находившихся поблизости непосредственно в момент происшествия, утверждали, что вообще ничего не слышали, хотя несколько громких выстрелов из револьвера крупного калибра (орудие убийства валялось тут же, на тротуаре возле зонтика), прозвучавших в вечерней тиши, невозможно спутать ни с чем.

В 10.00 13 марта в полицейское управление Нью-Йорка поступила телеграмма. Ее прислал Уильям Бишоп – консул, разделявший недоумение Петрозино по поводу обычаев итальянцев. Текст телеграммы был такой: «ПЕТРОЗИНО УБИТ ИЗ РЕВОЛЬВЕРА В ЦЕНТРЕ ГОРОДА СЕГОДНЯ НОЧЬЮ. УБИЙЦЫ НЕИЗВЕСТНЫ. МУЧЕНИЧЕСКАЯ СМЕРТЬ»[580].