«Дука ди Дженова» шел на всех парах на восток. Он развивал скорость шестнадцать узлов. Две его трубы выбрасывали высокие столбы черного дыма в свежий атлантический воздух. Каждый новый день приближал Петрозино к Италии и конечной точке его путешествия – к острову Сицилия. После того, как детектив оставил позади Атлантическое побережье Америки и с головой окунулся в ритмичную жизнь корабля, его настроение заметно улучшилось, и он даже стал проявлять общительность. «Мы провели вместе столько приятных часов, – писал один пассажир жене Петрозино, Аделине, – что казалось, будто знаем друг друга невесть сколько лет… Ваш муж постоянно говорил об Америке. Он надеялся, что его работа в Европе надолго не затянется. Огромное впечатление на меня произвела его любовь к Соединённым Штатам»[544].
Сицилия была не просто местом, где предстояло проделать основную работу – ее населяли десятки людей, которых Петрозино депортировал из Америки. Один из них – Вито Кашо Ферро, подозреваемый по делу 1903 года об «убийстве в бочке», который избежал судебного преследования и поклялся отомстить нью-йоркскому детективу, – значительно поднялся в преступном мире Сицилии с момента возвращения в родную провинцию Палермо. После позорного окончания иммиграции он стал быстро продвигаться по «служебной лестнице» в качестве одного из лидеров мафии. Сицилия оказалась благодатной почвой для применения такого острого ума, каким обладал Кашо Ферро. За годы, прошедшие с момента возвращения, он, подобно Петрозино в Нью-Йорке, зарекомендовал себя замечательным новатором. Подмена убийцы невинным человеком во время расследования «убийства в бочке» стала ранним проблеском того, что позже проявило себя, как призвание.
Сицилия веками жила обособленной жизнью. В древнеримские времена остров являлся житницей империи. Здесь было много больших поместий, на которых работали strumenti vocali[545], то есть рабы. Даже фамилии, сохранившиеся с тех времен, несли на себе отпечаток эпохи рабовладения: Скьяво (раб), Лоскьяво, Нигро, Ло Нигро. Во времена норманнов власти острова боролись с арабо-берберскими бандитами и приверженцами ислама, оттеснив их в центральные районы западной Сицилии, которые теперь разделены между провинциями Палермо, Трапани и Агридженто. Эти районы служили своего рода убежищем для преследуемых мусульман, беглых рабов и разыскиваемых преступников. «Их [преступников] значение для формирования характера жителей региона не следует недооценивать, – писал историк Геннер Гесс[546]. – Они навязали определенные социальные нормы и ценности, проистекавшие из самого характера их беглого политического существования в условиях предоставленного убежища… Доминирующей чертой является сильная анархистская неприязнь к любой государственной системе закона или принуждения». Лидеры всех Пяти Семей американской мафии – Бонанно, Луккезе, Коломбо, Дженовезе и Гамбино – происходили из центральной части Западной Сицилии. Во времена путешествия Петрозино убийства в этих провинциях происходили примерно в пятьдесят раз чаще, чем в материковой Италии[547].
Еще будучи совсем молодым человеком, Кашо Ферро начал развивать политическую карьеру[548]. Неудивительно, что концепции социализма и анархизма глубоко запали в душу сыну обедневших крестьян. Он проповедовал идею революции в сельской местности Сицилии, где бедные труженики часто становились жертвами землевладельческой элиты. После Америки Кашо Ферро не вернулся к первоначально избранному поприщу, а сосредоточился на криминале, не утратив при этом соответствующую риторику. На политических митингах он выступал с речами, – по общему мнению, весьма зажигательными, – где часто выкрикивал лозунг «Собственность – это кража!» для возбуждения крестьянских толп. Когда Кашо Ферро основал компанию по доставке почты и посылок, его привлекли к суду за отказ оплачивать счета. Основной тезис его защиты заключался в том, что он был анархистом и не верил в право собственности.
Еще в начале своей криминальной карьеры, до поездки в Америку, у Кашо Ферро родилась идея превратить преступность в нечто большее. Одним из первых его криминальных деяний стало похищение в 1898 году баронессы Клоринды Перителли ди Валпетрозо. Молодая девятнадцатилетняя особа ехала в своей карете по Палермо, когда к ней подсели трое мужчин. Бандиты, или кто бы они ни были, обошлись с девушкой чрезвычайно мягко. Они отвезли жертву вглубь сельской местности и оставили в деревенском доме под присматром пожилой женщины. Все были с баронессой очень добры – особенно красивый, обаятельный атаман разбойников, который даже не трудился прикрывать лицо. Девушку отпустили на следующий день, не причинив ей ни малейшего вреда. Предполагали, что за ее свободу отцу пришлось заплатить преступникам кругленькую сумму.
Вскоре полиция арестовала Вито Кашо Ферро с двумя его подельниками и предъявила им обвинение в похищении человека. Но у Кашо Ферро уже была заготовлена новая линия защиты. Он открыто признал, что они с друзьями похитили баронессу, но категорически отверг обвинение в преступлении с целью наживы. Абсолютно наоборот: это был акт любви. Один из его коллег по похищению, студент по имени Кампизи, безнадежно влюбился в баронессу, но не верил, что у него есть шанс завоевать ее сердце. Украв несколько часов у богатой девушки, Кампизи смог спокойно изложить ей все доводы в пользу их женитьбы. Которым, к сожалению, баронесса не вняла.
Примечательно, что итальянский суд, знаменитый своей суровостью, по крайней мере по отношению к подозреваемым в связях с мафией, удовлетворился объяснением Кашо Ферро. Его осудили, но назначили лишь условный срок. Здание суда Кашо Ферро покинул свободным человеком. Попасть под арест и тут же добиться освобождения – для такого начинающего мафиозо, как Кашо Ферро, это было все равно, что заслужить знак доблести. Ведь в глазах коллег это свидетельствовало о его силе и влиянии. Придуманная им стратагема – выдавать привычное преступление за нечто совершенно новое – была с блеском применена еще раз.
Эксцентричный образ был совершенно необходим для возвышения Кашо Ферро на родине. Он занялся вымогательством, которое по сути своей ничем не отличалось от того, что тогда процветало по всей Италии: торговцы платили небольшую дань каждую неделю или месяц, чтобы их магазины и склады оставались нетронутыми. Однако вместо того, чтобы угрожать торговцам, как это делали большинство вымогателей, Кашо Ферро научил своих подчиненных разговаривать мягко и с уважением, создавая впечатление, будто они хорошие люди, которые хотят защитить торговцев от людей плохих. Это было даже не вымогательство, а своего рода любезность. Его новый метод оказался настолько успешен, что спустя месяцы выплат некоторые жертвы Кашо Ферро даже разыскивали его и благодарили, что он берет их деньги.
Наглость ли это была или обман простачков, но факт остается фактом: Кашо Ферро удалось обрядить мафию в новые одежды.
Вторым новшеством Кашо Ферро стало превращение преступности в настоящий бизнес. Любой род нехорошей деятельности на территории его влияния был правильно организован, рационализирован и точно регламентирован. «Профессиональным нищим», с которыми прежде никому и в голову не приходило связываться, теперь отводились специальные места для работы. Грабители ящиков для сбора милостыни были приписаны к определенным церквям и отныне с них просто брали часть выручки. Кашо Ферро даже объединил похитителей кур, карманников и шантажистов в своего рода корпорации. «Дон Вито, – сказал один писатель, использовав почетный „титул“, с каким обращались теперь к Кашо Ферро, – стал первым, кто адаптировал архаичные и пасторальные методы мафии двадцатого века к сложной жизни современного города»[549]. Возможно, эти слова – преувеличение. Организация, которую мы сейчас называем мафией, всегда шагала в ногу со временем, используя культурные изменения в политической и экономической жизни Сицилии конца XIX – начала XX века. Но только Кашо Ферро усердно и целенаправленно работал над тем, чтобы поплотнее вплести свой бизнес в ткань сицилийской жизни, причем так, чтобы их невозможно было даже разделить.
Когда благосостояние Кашо Ферро выросло, он стал прогуливаться по улицам пасторальной Сицилии, вдыхая свежий воздух, как uomo di rispetto[550], одетый в костюмы в английском стиле, сшитые на заказ в знаменитой мастерской Бустарино на улице Виа Македа в Палермо. Он покуривал длинную элегантную трубку и общался с политиками и представителями знати в театре и опере. Правда, он по-прежнему оставался неграмотным (хотя и женился на школьной учительнице), и когда требовалось подсчитать деньги, часто доставал широкий кожаный ремень, который носил под жилетом. На ремне были прорезаны специальные отверстия, превращавшие его в примитивное счетное устройство, которое помогало Кашо Ферро определять свою долю в любой сделке. Описание другого мафиозо, приведенное итальянским автором Карло Леви, довольно близко к тому, что нам известно о Кашо Ферро в тот период его жизни:
«Его лицо отличалось бесстрастностью и непроницаемостью, но в то же время его оживляли гримасы, выражающие чувства, отличные от тех, к которым мы привыкли: смесь хитрости и крайнего недоверия, страха и неуверенности, высокомерия и жестокости и даже, возможно, некоторого остроумия. И все же казалось, что все эти элементы сливаются с лицом таким чуждым и далеким от нас образом, будто тон эмоций и сам вид лица принадлежали другой эпохе, о которой у нас осталось не более чем архаичное, унаследованное воспоминание. У меня создалось отчетливое впечатление, что я нахожусь в присутствии редкого представителя исчезнувшей расы»[551].
При всем том Кашо Ферро не гнушался и убийствами, за карьеру подстроив, по данным властей, сотню или даже более смертей. «Он ведет себя дерзко и жестоко, – написано в одном полицейском отчете, – и позволяет себе высказывать откровенные призывы к разрушению»[552]. В его досье в полиции Палермо зафиксирован широчайший спектр преступлений: поджоги, убийства, вымогательство, похищения людей, «бесчинства» и шантаж. Его амбиции не имели границ. Конкурентом его великой власти в сельской местности Сицилии выступала католическая церковь. Кашо Ферро завидовал влиянию священников на прихожан и сумел убедить женщин своего района «перестать ходить к Святому причастию и сразу исповедоваться ему»[553]. Итальянский биограф Петрозино охарактеризовал это как «явление, которое кажется абсолютно невероятным» в условиях глубоко католической земледельческой Сицилии. Спорить с этим невозможно.
Петрозино, прогуливавшийся по палубе «Дука ди Дженова», вероятно, уже много лет не вспоминал о Вито Кашо Ферро. В его голове и без того хватало имен и лиц, а приступ морской болезни, напавшей посреди путешествия, превратил плавание в пытку и вынудил детектива закрыться в каюте и лежать в постели. Но после того, как болезнь отступила, Петрозино, похоже, воспрял духом. Отчасти эта перемена настроения стала результатом того, что его узнал судовой казначей – явная иронии судьбы по отношению к человеку, исполнявшему секретную миссию. «Я знаю, кто вы, – сказал казначей детективу. – Я видел вашу фотографию в газетах. Но вы можете полностью положиться на мое благоразумие»[554]. Вместо того чтобы испытать ужас от крушения своей анонимности, Петрозино почувствовал себя польщенным. Он разговорился с казначеем и даже признался, что едет в Италию по важному делу. Правда, суть его он по-прежнему держал при себе.
Случились и другие оплошности. Петрозино либо забыл свой псевдоним, либо сходу придумал новый, но, в любом случае, стал представляться прочим пассажирам как Гульельмо Симоне, что отличалось от того имени, которое значилось в билете. А когда один из пассажиров третьего класса стал выбираться в проход второго класса и раздражать этим приличных людей, Петрозино, вместо того чтобы дать разобраться команде, отвел нарушителя в сторону и обменялся с ним несколькими (вероятно, недобрыми) фразами. Упомянутый мужчина никогда не больше не безобразничал, однако подобное вмешательство не могло не привлечь к детективу ненужное внимание.
Почему Петрозино не берег тайну своей личности более тщательно? Почему не позаботился о сохранении защищавшей его анонимности? И почему Департамент полиции Нью-Йорка не позволил детективу взять с собой напарника, чтобы тот хоть как-то прикрыл ему спину?
Подсказка появилась позже в том же путешествии, когда Петрозино признался попутчику, что направляется на Сицилию (еще одна оплошность, ведь корабль держал курс на Геную).
– Будьте осторожны и поменьше поглядывайте на женщин, – пошутил в ответ мужчина. – Иначе вас там запросто убьют.
Петрозино не сумел совладать с гордостью.
– Я никого не боюсь! – воскликнул он.
Почему Петрозино так бесцеремонно отнесся к своей безопасности? Он много лет полагался на «плащ неуязвимости», который, казалось, был накинут на его плечи. Признаться в своем страхе означало потерять эту защиту. Кроме того, он был ужасным гордецом. Когда одного молодого иммигранта спросили, зачем он тратит деньги на одежду вместо того, чтобы нормально питаться, тот ответил: «Вы же знаете итальянцев. Мы можем голодать, но наша честь всегда на первом месте»[555].
После непростого морского путешествия Петрозино сошел с трапа в Генуе в 20:20 21 февраля и немедленно направился в Рим, чтобы вручить верительные грамоты и приступить к работе. Он по-прежнему плохо себя чувствовал, еще не успев отойти от плавания по штормовому морю. Однако в Риме в это время бушевал карнавал, и большинство государственных учреждений все равно были закрыты. Не имея других дел, Петрозино оказался предоставлен самому себе, и решил занять это время прогулками по улицам древнего города.
Итальянская столица его совершенно околдовала. Он написал Аделине (на итальянском языке), стараясь как можно лучше передать великолепие Рима:
«Я видел Cобор cвятого Петра, Сикстинскую капеллу и галереи Микеланджело, и все это – чудеса света! Вид Cобора cвятого Петра меня заворожил. Это нечто за пределами человеческого воображения. Какое грандиозное, великолепное место! Собор легко может вместить в себя сто пятьдесят тысяч человек. Но как же дать тебе хотя бы ничтожное представление об этом? …Однако несмотря на всю красоту, мне грустно здесь, и должен признаться, когда речь заходит о комфорте, я предпочитаю старый добрый Нью-Йорк… В любом случае, такое ощущение, что я вернусь домой не раньше, чем через тысячу лет… Поцелуй за меня мою дорогую маленькую дочурку и передавай приветы всем нашим друзьям и родственникам. Целую, твой любящий муж»[556].
Петрозино, несмотря на одиночество и досаду, вызванную простоем, находился под большим впечатлением от материальных свидетельств великолепия Италии. Здесь, под зимним солнцем, он увидел ту Италию, которую защищал два с половиной десятилетия. Американцы считали итальянцев беспородной расой, отпочковавшейся от азиатских орд, но все, что видел детектив в старом городе, опровергало это мнение. Часы, проведенные в Риме в роли туриста, должно быть, наполнили душу Петрозино глубоким ощущением ценности своей родной культуры.
В первый день детективу удалось встретиться с послом США в Италии Ллойдом Грискомом, квакером[557] и карьерным дипломатом из Нью-Джерси. Посол заверил Петрозино, что прилагает все силы, чтобы тот встретился с министром внутренних дел Италии и начальником национальной полиции. После аудиенции Петрозино вернулся в отель и лег спать. На следующий день он получил, наконец, возможность приступить к работе – отправился на встречу с шефом итальянской полиции Франческо Леонарди и, едва зайдя в кабинет, объявил: «Меня зовут Петрозино»[558].
Леонарди улыбнулся. Хотя ему самому была известна репутация Петрозино, у шефа полиции сложилось впечатление, что детектив сильно переоценивает свою известность на исторической родине. Петрозино вручил Леонарди рекомендательное письмо от Бингема и вкратце изложил официальную причину своего визита. Он решил пока не раскрывать план Бингема по формированию в Италии агентурной сети, которая будет поставлять информацию непосредственно в полицию Нью-Йорка.
Два дня спустя Петрозино написал Бингему свой первый отчет (позже он начнет использовать зашифрованные телеграммы), в котором сообщил:
«Мне удалось встретиться с министром внутренних дел, достопочтенным мистером Пеано, с которым у меня состоялась дискуссия об итальянских преступниках и их деятельности в США. Он настолько проникся этим вопросом, что дал указание главе полиции, его превосходительству Франческо Леонарди, издать категорические приказы, адресованные префектам, субпрефектам и мэрам всего королевства, предписывающие не выдавать паспорта итальянским преступникам для переезда в США. Он также выдал мне письмо, адресованное всем комиссарам полиции Сицилии, Калабрии и Неаполя, с инструкциями оказывать мне всемерную помощь в выполнении моей миссии…
Желая вам и мистеру Вудсу долгой счастливой жизни, остаюсь всецело преданным Вам,
Джозеф Петрозино»[559]
Есть резон сомневаться, действительно ли он верил в то, что приказ Леонарди будет исполнен. В конце концов, это же Италия. А дальше было еще хлеще.
В один из дней пребывания в Риме, когда Петрозино прогуливался по улице, его узнали двое газетчиков из Нью-Йорка. Затем, в Палермо, старый друг семьи по фамилии Чианфарра столкнулся с детективом на почте. Они разговорились, когда Петрозино вдруг заметил проходившего мимо мужчину. «Мне знакомо это лицо, – сказал он очень тихо. – Точно знакомо». Обернувшись, Чианфарра увидел плохо одетого незнакомца, который, казалось, изучал их, стараясь, чтобы его интерес не бросался в глаза. Петрозино провел рукой перед лицом, будто пытаясь развеять пелену, затуманившую память. Друг семьи возразил, что Петрозино общался с тысячами людей, а значит, нет ничего удивительного в том, что он может столкнуться с одним или двумя из них на улицах Палермо. Но детектив продолжил проявлять признаки «крайнего беспокойства и растерянности».
Петрозино со знакомым наблюдали, как мужчина спокойно миновал их, после чего зашел в почтовое отделение, явно намереваясь отправить телеграмму. В тот вечер за ужином детектив был спокоен, однако в какой-то момент он признался Чианфарре:
– Я здесь совершенно один. Никого тут не знаю, у меня нет друзей. В Нью-Йорке все иначе. Там у меня друзья и соратники на каждом углу, а еще патрульные полицейские, готовые прийти на помощь в чрезвычайной ситуации.
– Итальянские города безопаснее Нью-Йорка, – с улыбкой возразил Чианфарра.
Но Петрозино это не утешило. Он начал говорить тихо, будто беседуя сам с собой:
– Я бы заплатил тысячу долларов, лишь бы узнать, где он живет. – А потом добавил: – Но мне надо двигаться дальше. Чему быть, того не миновать[560].
Петрозино чувствовал, что за ним наблюдают, и был кто-то еще, кто особенно его беспокоил. Что это за человек, так и осталось загадкой. Но Петрозино мучали дурные предчувствия. В Италии жили десятки, если не сотни мужчин и даже несколько женщин, которые поклялись отомстить американцу. Это признал и комиссар сицилийской полиции. «Достаточно было произнести имя Петрозино вслух, – сказал он позже, – чтобы в ответ понеслись проклятия»[561].
В Италии Петрозино с каждым днем становился все менее похож сам на себя. В Нью-Йорке он противостоял убийцам с ледяным хладнокровием, в Италии же впал в замешательство. В Нью-Йорке его память была практически фотографической, в Италии ему приходилось прикладывать большие усилия в попытке вспомнить знакомые лица. Чувство, словно сделанный нами фотопортрет Петрозино на улицах Италии медленно затмевала тень, постепенно наползающая с края снимка.
На следующее утро Петрозино отбил телеграмму в Падулу, своему брату Винченцо, в которой сообщил, что садится на поезд, прибывающий в 13:53 следующего дня. Счет Джозефа в отеле «Ингильтерра»[562]. Винченцо встретил его на вокзале Падулы вместе с их кузеном. Петрозино обнял брата, взглянул на второго родственника и спросил Винченцо, почему он явился не один.
– Но это же Винченцо Арато! – воскликнул брат. – Сын сестры нашей почившей матери!
– Ты знал, что мой визит секретный, – возразил Петрозино. – О нем никто не должен был знать.
Однако на этот счет у Винченцо уже имелись плохие вести. Он извлек из кармана газету Il Pungolo («Стрекало»). В ней была опубликована статья о, казалось бы, совершенно секретной миссии Джозефа. Имелась даже цитата самого Генерала Бингема, которого спросили о причинах отсутствия детектива в Нью-Йорке. «Насколько я знаю, он, скорее всего, на пути в Италию!» – ответил генерал.
Петрозино выругался вполголоса. В статье излагались подробности поездки и даже раскрывалось, что связана она с задачей по разгрому «Черной руки». Все усилия по сохранению инкогнито детектива были одним махом уничтожены его собственным комиссаром.
Настроение было испорчено. Друзья Винченцо выстроились в очередь перед домом семьи, чтобы приветствовать знаменитого детектива, но тот, сгоравший от ярости, не выходил из спальни. Как Бингем мог так поступить? У Петрозино были сотни врагов в Италии, и комиссар раскрыл его планы всей стране. Это непростительная ошибка!
Конечно, Бингем был склонен к подобным оплошностям – с первых дней пребывания на посту он оскорблял евреев с итальянцами и открывал рот в самые неподходящие моменты. Невозможно угадать, какого именно эффекта пытался добиться Генерал, давая интервью. Безусловно, на него постоянно давили и требовали что-то сделать, чтобы умерить недовольство итальянцев. 1909 год стал годом очередных выборов, и Уильям Рэндольф Херст готовился снова пойти в атаку на Таммани-холл, пользуясь их провалом в борьбе с преступностью. Что может быть лучшим доказательством приверженности Департамента полиции Нью-Йорка борьбе с Обществом, чем факт, что величайший в мире итальянский детектив в этот самый момент направляется на Сицилию, чтобы раз и навсегда покончить с бандитами? Оплошность можно было бы объяснить амбициями Бингема и его стремлением занять более высокий пост, но его безрассудство почти непостижимо уму. С другой стороны, стал бы комиссар разоблачать своего лучшего детектива таким опрометчивым и бесцеремонным способом, если бы тот был ирландцем?
На следующий день в семь утра Петрозино прервал свой визит к родственникам и сел на поезд до Неаполя. Там он пересядет на почтовый пароход и отправится в Палермо, где родились большинство преступников, отравлявших ему жизнь. Впереди его ждала Сицилия.
Прежняя подозрительность вернулась к нему. Когда брат спросил, куда он направляется, Петрозино уклончиво ответил: «Возможно, поеду в Мессину. Увидимся снова, когда загляну к тебе на обратном пути». Очевидно, детектив уже понял, что в Италии полностью нельзя доверять никому – даже родным.
Петрозино сел в поезд. Пока паровоз, стуча по рельсам, тянул состав на северо-запад к Неаполитанскому морскому порту, Петрозино ел домашнюю еду, приготовленную для него женой Винченцо. В купе с ним ехал еще один мужчина – некий Валентино ди Монтесано, капитан карабинеров. Он узнал Петрозино, но ничего не сказал.