Самый конец 1907 года ознаменовался еще одной новостью – одновременно и печальной, и по-своему замечательной, – радикально изменившей жизнь детектива. Незадолго до Нового года Винченцо Саулино, друг Петрозино и отец его возлюбленной, неожиданно скончался. Дочь ресторатора Аделина никогда не раскрывала своих чувств по поводу смерти отца, но она была верной и любящей дочерью, и это событие наверняка глубоко ее ранило. Однако кончина Саулино раскрыла одну обнадеживающую перспективу. Она означала, что Аделина наконец обрела свободу и теперь вольна была выйти замуж за мужчину, которого любила.

Никто не знает, когда Петрозино впервые сделал ей предложение руки и сердца. Некоторые утверждали, что в ноябре 1906 года – когда стал первым итальянским лейтенантом в американском полицейском департаменте и зашел к Саулино, чтобы отпраздновать это событие. Другие говорили, что это случилось куда раньше, а одна газета утверждала, что его ухаживания длились целое десятилетие. Но все источники сходятся во мнении о форме, в которую Петрозино облек свое предложение. «Тебе, должно быть, тоже очень одиноко, – сказал Петрозино Аделине. – Мы могли бы неплохо поладить вместе»[456]. Это удивительно прозаичные слова, однако Петрозино уже исполнилось сорок семь лет, и он говорил искренне. Они с Аделиной оба были одинокими приезжими в этом городе.

В связи со смертью отца Аделина отказалась от тщательно продуманных планов, которые она втайне лелеяла по поводу свадьбы. Вместо шумных гуляний они с Петрозино устроили небольшую тихую церемонию в старом соборе Святого Патрика на Мотт-стрит. Привычка детектива к конспирации по-прежнему правила бал: он не рассказывал о событии почти никому, однако слухи о его бракосочетании все равно просочились наружу. Итальянская колония пришла в ажиотаж. «МАЛБЕРРИ-СТРИТ ВСЯ В ВОЛНЕНИИ», – сообщила газета Evening Sun. «В течение нескольких недель ходили слухи среди друзей мистера и миссис Петрозино, – отмечала газета, – однако и она, и Джо упорно все отрицали»[457]. И вот в понедельник, 6 января 1908 года, выскользнув из полицейского управления, Петрозино совершил короткую прогулку к собору Святого Патрика. Там его уже ждали невеста, ее брат с женой, а также еще несколько родственников и доброжелателей. Свадебную мессу возглавил монсеньор[458] Майкл Дж. Лавелл – человек в годах, достаточных для того, чтобы помнить времена, когда улицы вокруг Мотт-стрит были сплошь заселены ирландцами.

Комиссар Бингем тоже был там – лысый, пытающийся скрыть улыбку под усами, – а также все сотрудники Итальянского отряда. Детектив с железными кулаками впервые раскрыл более нежную сторону своей натуры, и мало кого это удивило и обрадовало так, как его коллег-копов.

В течение многих лет казалось, что у Петрозино нет и не может быть никакой личной жизни, и все же прямо у них под носом он занимался длительными ухаживаниями – несмотря на очевидные препятствия. Новость быстро разлетелась по штаб-квартире на Малберри, 300, и уже на следующее утро детективы и патрульные в синих мундирах с нетерпением ждали прибытия героя дня. Когда Петрозино вошел – как всегда, с серьезным лицом, – все мужчины поднялись с мест и разразились бурными овациями. «Джо завалили поздравлениями», – сообщала газета Sun. Заместитель комиссара Вудс, инспекторы и даже новички хлопали его по спине. «[Он] пришел в полное замешательство и краснел, как юный мальчик»[459].

Петрозино обрел свое счастье. И друзья были за него рады.

Пара поселилась на Лафайет-стрит, 233, на расстоянии около двух километров от места его службы, что было совсем недалеко. Аделина взяла на себя ведение хозяйства, ее брат и невестка поселились этажом выше. Всех это вполне устраивало. Однако шаг за шагом Аделина узнавала, что значит быть замужем за «самым известным, но и самым ненавидимым полицейским» Нью-Йорка. Петрозино мягко посоветовал ей никогда не открывать штор, чтобы убийцы не увидели ее силуэт в окне. Когда она вскрывала почту, приходившую ежедневно, то почти всякий раз обнаруживала, наряду со счетами и приглашениями, угрозы смерти, помеченные кинжалами и гробами. Петрозино, должно быть, успокаивал жену тем, что получал такие письма много лет, однако ничего плохого с ним не случилось. Какие бы опасения ни тревожили ее душу, Петрозино, вернувшегося домой после утомительного дня, всегда ждал приготовленный Аделиной ужин.

Хотя и поздновато, но у Петрозино появилась, наконец, та семейная жизнь, о которой он мечтал.

* * *

Если личные дела детектива шли более-менее гладко, то о войне с Обществом такого сказать было нельзя. Пятый официальный год борьбы грозил превратиться в annus horribilis[460], в котором Общество превзошло бы даже худшие свои злодейства предыдущих месяцев. И если 1905 год печально запомнился многочисленными похищениями людей, то 1908-й можно было назвать годом бомб.

Теперь в Манхэттене эхо взрывов раздавалась еженедельно, а иногда и каждый день. В итальянском квартале, на участке, ограниченном 11-й улицей на юге и 14-й на севере, между Второй авеню и Ист-Ривер, взрывов было так много, что Итальянский отряд окрестил его «Зоной бомбежки»[461]. Но на самом деле ни одну из прочих частей квартала проживания итало-американцев нельзя было считать безопасной. После взрыва, прогремевшего в одном продуктовом магазине Бруклина, репортер, отважившийся обойти окрестности, обнаружил, что «большинство итальянцев так напуганы, что едва могут говорить»[462].

Многие дома вокруг штаб-квартиры Департамента полиции Нью-Йорка на Малберри-стрит, 300 были повреждены взрывами, и полицейские, работавшие внутри элегантного здания, регулярно ощущали сотрясение стен и полов. Бингем растил на крыше управления «служебное дерево»[463]. 2 марта ударная волна с соседней Элизабет-стрит чуть не вырвала его из горшка с землей.

Тяжелый урон наносился месяц за месяцем:

5 февраля: мощное взрывное устройство, заложенное в доме 254 по Элизабет-стрит, пробило перекрытия на два этажа вверх и еще повредило люстру[464].

20 февраля: бомба в Фэрвью, штат Нью-Джерси, подбросила целый дом и опрокинула его во двор по соседству. Новому жильцу на верхнем этаже снесло полголовы, и он умер на месте[465].

1 марта: огромная бомба разнесла офисы импортера сыра в Маленькую Италию, разрушив витрину магазина «от порога до потолка»[466].

23 мая: «адская машина» взорвалась в мусорном баке на Мотт-стрит, убив маленького мальчика и тяжело ранив еще пятерых детей[467].

9 декабря: бандит «Черной руки» взобрался на четырехэтажный жилой дом по адресу 63-я Восточная улица, 320, открыл окно на крыше, поджег фитиль и бросил бомбу в вентиляционную шахту. Устройство взорвалось, не долетев до низу, разрушив стены и тяжело ранив девять человек. Целью покушения был банкир Джованни Козусси, чьего сына похитили тремя годами ранее. С тех пор Козусси пришлось пережить целый ряд тяжелых испытаний: из принадлежавших ему многоквартирных домов похищались дети, а многие проживавшие там мужчины были найдены убитыми. Его недвижимость охватывали пожары, после которых «пожарные докладывали, что коридоры домов были залиты керосином»[468].

Чтобы остановить волну подрывов, Петрозино создал при Департаменте полиции Нью-Йорка первый в стране Саперный полицейский отряд, которому на протяжении его будущей долгой истории предстояло сразиться с анархистами, немецкими диверсантами и палестинскими террористами. Джозеф научил своих людей распознавать в банках из-под оливкового масла бомбы, наполненные черным порохом и поджигаемые полотняными фитилями. Он отследил пути хищений динамитных шашек (известных под названием «итальянские сосиски») со строительных площадок – шашки тайком уносили рабочие и продавали бандитам «Черной руки» буквально за гроши. Он обнаружил новые конструкции таймеров, которые позволяли бомбистам уходить задолго до того, как взрыв разнесет на куски очередной гастроном или многоквартирный дом. Он наткнулся где-то на записную книжку, оказавшуюся настоящей библией химической вакханалии, в которой подробно описывалось, как изготовить те или иные бомбы и, что особенно важно, как их безопасно обезвредить. Департамент полиции даже нанял в штат «инспектора по горючим веществам»[469], который в предоставленном ему отдельном помещении на 76-й Восточной улице мог изучать различные устройства, попадавшие к Сапёрному отряду.

А Петрозино открыл охоту на изготовителей бомб. Он выследил человека с говорящим прозвищем Пеллегрино Мул[470] – «большого мрачного сицилийца», которого подозревали в организации взрыва, в результате которого пострадали двадцать детей[471]. Когда заместитель комиссара Вудс отправился в Италию, чтобы выяснить, разыскивается ли там подозреваемый, то узнал, что Мул приговорен на родине к пожизненному заключению: в качестве предупреждения для всех, кто будет лезть в его дела, он обезглавил осведомителя и прибил его голову гвоздями к столбу возле деревни Кальтабеллотта. К сожалению, до суда Пеллегрино сумел сбежать в Нью-Йорк.

Обыскивая дом Мула, Петрозино обнаружил отрывной блокнот. Верхний лист был чистым, но когда детектив повернул его наискось к свету, то увидел отпечаток записи. Техники поместили лист под микроскоп и сумели прочитать слова: «Дорогой Друг, это будет нашим последним ответом, так что береги себя… Свинья Мадонны, ты знаешь, что в этот раз…» – отпечаток записки с вымогательством от «Черной руки», написанной на странице сверху, потом оторванной. Почерк соответствовал серии писем, разосланных предпринимателям Манхэттена. Вудс воспринял открытие на ура. «Это самый важный арест члена „Черной руки“ с начала недавних беспорядков в итальянской колонии», – объявил он. Мула стали готовить к депортации, а его банда прекратила существование.

В июле Петрозино напал на след еще более крупной дичи – человека по имени Пронзола Бонавентура, которого он считал главным изготовителем бомб манхэттенской «Черной руки»[472]. В течение нескольких дней детектив следил за ним по всей Маленькой Италии, пытаясь поймать на месте создания или закладки одной из его «адских машин». Наконец он заметил, как Бонавентура входит в дом домовладельца, чьи доходные дома уже подвергались нападению «Черной руки». Ворвавшись следом, Петрозино и его детективы обнаружили, что Бонавентура уже поджигает фитиль динамитной бомбы. Детективы сбили пламя и после жестокой кровопролитной драки потащили изготовителя бомбы в тюрьму.

В подобные моменты казалось, что Петрозино борется не только с «Черной рукой», но и с непредвиденными последствиями прогресса как такового. Ведь именно промышленная революция привела миллионы итальянцев на Манхэттен, именно строительство современных транспортных систем и все более крупных высотных зданий в американских городах обеспечивало бомбистов динамитом. Газеты, печатавшиеся на быстрых современных типографских машинах, не только помогли создать «Черную руку», но и обеспечили ее потоком бесплатной рекламы. Общество часто рассматривалось как возврат к насилию из прошлого, артефактом Темных веков, но на самом деле являлось абсолютно современным изобретением, которым владели и управляли преступные дельцы. Оно могло процветать только в современном на тот момент городе, подпитываясь одинокой неприкаянностью иммигрантов, часто приезжавших без друзей и семьи; в городе, где они ощущали себя крошечными теплыми песчинками среди холодных, мечущихся масс. Таким образом, Общество было чистейшим продуктом своего времени, и оттого его было чрезвычайно трудно остановить.

* * *

Со всей страны приходили все более мрачные вести о преступлениях Общества. 5 февраля бомбы разрушили половину городка Экспорт, штат Пенсильвания, включая частный дом, магазин, общежитие и приходской флигель священника церкви Святой Марии[473],[474]. В Пирмонте (округ Рокленд, штат Нью-Йорк), в живописной деревне на берегу реки Гудзон, известной своим подъемным пешеходным мостом с ручным приводом, «Черная рука» отправила письмо некоему Артуру Симэну. Восьмилетняя дочь Симэна Грейс случайно вскрыла конверт и прочитала содержавшееся в нем послание. «Страшные угрозы привели ее в такой ужас, – писала газета Tribune, – что ее никак не удавалось успокоить». В течение нескольких дней девочка отказывалась есть и не могла спать. Обеспокоенные родители переехали в соседний городок Спаркхилл, надеясь восстановить здоровье Грейс, но оно продолжило ухудшаться. Спустя восемь дней после прочтения письма Грейс скончалась[475].

В Гринсбурге, штат Пенсильвания, двое членов «Черной руки» постучали в дверь местного жителя и потребовали наличные. Когда тот ответил, что ему нечего дать, бандиты кивнули и вручили ему небольшой пакет со словами: «Ладно, если не можешь дать нам денег, то мы сделаем тебе подарок. Тут коробка конфет для твоих детей». Когда вымогатели ушли, мужчина дернул за шнурок, желая узнать, что лежит внутри коробки. Та взорвалась, разрушив полдома и оторвав хозяину правую руку[476].

Хирург, работавший на банду из Западной Вирджинии, ампутировал подозреваемому в стукачестве обе руки чуть ниже локтей, после чего другие члены банды пообещали отрезать несчастному еще и ноги. Он должен был стать «живым примером мести „Черной руки“ предателю», своего рода ходячей рекламой животного ужаса. Культи рук мужчины зажили успешно, однако от потрясения он так и не оправился. «Малейший шум пугает его, – написал один репортер, которому дали возможность пообщаться с иммигрантом в полицейском участке. – Он очень нервный»[477].

Но как же обстояли дела с недавно возникшими обществами «Белой руки», олицетворявшими Великое Сопротивление? Они почти сразу пошли ко дну. Доктор Карло Волини, президент Чикагской организации, в феврале того же года получил мрачное послание, звучавшее весьма по-католически. «Высший совет „Черной руки“ проголосовал за то, чтобы ты умер, – так начиналось письмо. – Твое убийство предопределено, исполнитель уже ждет. Готовься к смерти. Мы убьем твое тело, но не хотим уничтожать твою душу»[478]. Волини сразу купил пистолет и прекратил посещать своих пациентов по вечерам.

Внесение взносов в «Белую руку» замедлилось. «Тысяча детективов»[479], которых планировали нанять, так и не материализовались; вместо этого организационный комитет нанял одного-единственного сыщика по имени Годфри Тривисонно, с изрядной помпой привезенного «Белой рукой» из Рима. Тривисонно назначили «военным министром» лиги, но вместо того, чтобы заняться разгоном банд и арестами главарей Общества, Тривисонно проводил большую часть времени, разъезжая по Чикаго с лекциями на темы: «Как определить кодовые слова „Черной руки“ или „Как раскрыть «Белой руке» тайну, которой вы владеете, не подвергнув себя и свою семью ненужному риску”»[480]. Тривисонно отметился во многих клубах, но нет ни единой записи о том, что он произвел хотя бы один арест. «Белую руку» эффективно заткнули. «Никогда прежде в истории Чикаго, – утверждала городская газета Daily Tribune, – „Черная рука“… не источала такой угрозы. Почти каждый итальянец, владеющий хотя бы небольшой недвижимостью, живет теперь в постоянном душевном расстройстве»[481].

Другие группы прекращали существование. В декабре Джеймс Тассарелли, вице-президент Итальянского общества святого Иосифа по борьбе с «Черной рукой» в городе Скрантон, штат Пенсильвания, был загнан в переулок и «буквально порезан на части» неустановленными лицами. Однако и так было ясно, что нападение осуществило Общество. Позже на теле Тассарелли насчитали двадцать один ножевой порез, а вот причиной смерти стала единственная проникающая рана груди. После этого о лиге Скрантона почти никто ничего не слышал[482].

Развалилось даже нью-йоркское отделение «Белой руки». На самом деле, если бы кто-то внимательно прислушивался к речам, произнесенным в тот вечер, когда создавалась лига, то совершенно точно понял бы, что ее лидерам не очень-то и хотелось привлекать убийц к ответственности. Ведь сформированная тогда лига клялась лишь защитить итальянцев «от всеобщего позора»[483], вызванного преступлениями «Черной руки». Она никогда не обещала бороться с Обществом как таковым, а скорее намеревалась оказать сопротивление чему-то более эфемерному: предрассудкам. Пафосное собрание оказалось грандиозным и фундаментальным обманом.

Через месяц после образования лиги газета New York Tribune опубликовала редакционную статью под заголовком «Где же Белая рука?». После нескольких недель взрывов и похищений «все более встревоженные граждане стали шептаться: „О, где же ты, великая Итальянская лига защиты, которая месяц назад отправилась на войну с сицилийскими головорезами?“» Редакторы отметили, что с момента создания лиги не был пойман ни один вымогатель, никаких средств так и не было собрано и не опубликовано никаких отчетов. «Подобный крах честных обещаний, – утверждала газета, – убедительно доказывает следующее: либо итальянцам не хватает силы духа бороться со злом, угрожающим их жизням и имуществу, либо они полностью лишены способности к самоорганизации и лидерству»[484].

Полиция Нью-Йорка умыла руки. Секретная служба интересовалась только защитой богатых и влиятельных. Итальянские лидеры, на словах один храбрее другого, стали уступать в борьбе… кому?

* * *

Охваченные страхом и яростью, американцы стали выходить из себя. В середине января 1908 года группа вымогателей напала на шестерых лесорубов в крошечном Элламоре, Западная Вирджиния, и убила двоих из них. Коллеги лесорубов немедленно отложили рабочие инструменты, вооружились винтовками с револьверами и отправились на поиски убийц. «Если отряду удастся поймать сбежавших шантажистов, – писал обозреватель, – линчевание почти неизбежно»[485]. Когда член «Черной руки» похитил девятилетнюю девочку в Филадельфии, за ним гнались одновременно «воющая толпа» итальянцев, подразделение конных полицейских и отряд морской пехоты – вплоть до берегов реки Делавэр, где негодяй прыгнул в воду. Пока преследователи разглядывали поверхность воды с берега, девочку нашли под кучей мусора – живой, связанной и с кляпом во рту. Однако бандит «Черной руки», вероятно, зная, что его ждет, если он сдастся, перестал бороться с течением и ушел под воду[486].

Десять дней спустя на станции Рид, штат Кентукки, местные жители пришли в такую ярость из-за преступлений, совершаемых Обществом, что стали нападать на иммигрантов. «Итальянцы подверглись террору, – сообщила газета Washington Post. – Несколько их домов сожжены, некоторым отдан приказ покинуть городок под страхом смертной казни»[487]. Губернатор штата начал расследование – правда, по делу «Черной руки», а не по факту травли итальянцев. Еще одно нападение на смуглых иммигрантов случилось в Иллинойсе, в городе Клинтон – в том самом, где Авраам Линкольн якобы произнес знаменитые слова: «Вы можете дурачить всех людей некоторое время…»[488] В середине апреля тридцать итальянцев, работавших на Центральной железной дороге Иллинойса, были «изгнаны из города толпой, запугавшей их пальбой из ружей и револьверов»[489]. Протестующие буйствовали в городе полночи, стреляя по окнам домов иммигрантов, в то время как «полиция стояла в стороне, не предпринимая никаких действий». Репортаж United Press Association с места событий вышел под заголовком «РАСОВАЯ ВОЙНА: БЕЛЫЕ АТАКУЮТ ИТАЛЬЯНСКИХ РАБОЧИХ НА ВОСТОКЕ».

Джон Д. Рокфеллер, соучредитель компании Standard Oil[490] и один из богатейших людей в мире, вызвал гнев страны, прибыв с семьей на Манхэттен в апреле 1908 года в окружении пятнадцати детективов. Его внучке в Чикаго поступали угрозы, отчего его дочь Эдит, миссис Гарольд Маккормик, как утверждали, оказалась «на грани нервного срыва»[491]. Ей потребовалась смена обстановки. Однако сам Рокфеллер был сделан из более прочного материала. «Я не боюсь ни „Черной руки“, ни динамитчиков, ни анархистов, ни похитителей и вообще – никого из живых людей»[492], – разглагольствовал он перед толпой репортеров, следовавшей по Пятой авеню за прогуливающимся с внуками миллионером, в то время как охранявшие Рокфеллеров детективы внимательно приглядывались к каждому доброхоту, подходившему пожать магнату руку.

Честно говоря, у Рокфеллера имелись вполне веские причины для опасений. Его великолепное поместье в Покантико-Хиллз, штат Нью-Йорк, превратилось в очаг насилия «Черной руки»: двое его рабочих уже подверглись нападению; кроме того, совсем недалеко был исколот ножами и забит дубинами заместитель шерифа, а один дорожный строитель погиб от пули в голову. В конце концов Рокфеллер уволил всех итальянцев, работавших в его поместье, и нанял взамен местных – то есть неитальянцев. По словам Рокфеллера, он лишь хотел дать честным людям шанс обрести хорошую работу, однако повсюду вокруг него властвовали предрассудки и страхи, и невозможно поверить, что они не сыграли роль в массовых увольнениях. Решение Рокфеллера с восторгом подхватила пресса. «Похвалы мистеру Рокфеллеру раздаются со всех сторон»[493], – заявила Times, отметив, что магнат даже разрешил нанятому им персоналу посещать его леса и рубить дрова для топки печей в тот сезон, когда температура регулярно опускается ниже нуля. В то же время сотни слуг, садовников и чернорабочих из числа иммигрантов покинули Покантико-Хиллз, не представляя, где теперь искать новую работу и как прокормить своих детей.

В попытке прекратить безобразия штаты пытались принимать новые законы. Законодатели Западной Вирджинии предложили законопроект, запрещающий въезд итальянским иммигрантам. В Нью-Джерси за вымогательство стали карать двадцатью годами тюремного заключения. В Нью-Йорке к тому времени уже был принят закон, увеличивающий наказание за похищение людей до пятидесяти лет тюрьмы, что явилось прямым следствием страха перед «Черной рукой». Популярный священник из Детройта, проводивший службы для итальянских иммигрантов, призвал казнить за простое написание писем с вымогательством. «Не может быть и речи о милосердии, – сказал он, – когда свирепствует эпидемия!»[494] В июле «Черная рука» приобрела и международную «славу»: Lloyds Bank[495] объявил, что теперь будет страховать предприятия и частных лиц от нападений со стороны Общества. Террор даже стал влиять на демографию страны. В начале XX века фермеры в таких штатах, как Джорджия, Алабама и Миссисипи, остро нуждались в рабочей силе для вспашки полей и сбора урожая. Федеральные чиновники подсчитали, что регион теряет до одного миллиона долларов в день из-за того, что некому обрабатывать сельхозугодья, пока афроамериканцы массово мигрируют на север, спасаясь от законов Джима Кроу[496] и остервенелого расизма. Кем заполнять образовавшуюся пустоту? Итальянцы выглядели надежными кандидатами – они бережливы, трудолюбивы и привыкли к жаркому климату.

Однако по всему региону раздавались голоса против. «Иногда разумнее терпеть то зло, которое уже есть, – утверждала статья в Nashville American в 1906 году, – чем призывать другое, пока нам не знакомое»[497]. Штаты, расположенные южнее линии Мэйсона-Диксона[498], обратились к центральным иммиграционным властям с петицией на тему приема большего числа иммигрантов из Северной Европы – с недвусмысленным намеком на то, что итальянцев к ним отправлять не надо. Во время сессии 1908 года сенат штата Вирджиния принял постановление, в котором призвал своих представителей в Конгрессе «всячески противодействовать притоку в Вирджинию иммигрантов из Южной Европы, с их мафией и обществами убийц, прозываемых „Черной рукой“»[499].

Тема «Общества Черной руки» даже оказалась в 1907 году в центре предвыборной гонки за пост губернатора Миссисипи. «Кампания… которая сейчас ведется, – сообщала газета Pittsburgh Post, – похоже, будет посвящена расовому вопросу, но такому, к которому мало отношения имеют негры… Судя по всему, выборы превращаются в референдум о том, нужны нам итальянцы или нет»[500]. Кандидаты разъезжали от одного маленького городка к другому, громогласно порицая разрушения, которые непременно нанесут англосаксонской Миссисипи орды южных итальянцев с загорелой кожей. Некоторые зашли так далеко, что готовили «альбомы с вырезками из газет»[501], заполненные статьями, в которых описывались взрывы и похищения людей в Северных штатах. Кандидаты раздавали альбомы на своих предвыборных митингах избирателям, которые с увлечением изучали их, впервые узнавая о таких вещах, как freggio, omertà и «клятва на крови».

Как только в 1915 году возродится Ку-клукс-клан[502], его члены станут нападать на итальянцев, сжигать кресты на их газонах в Миссисипи и выгонять их с семьями из Бирмингема под угрозой расправы. Лица, которые сегодня можно лицезреть на улицах Эшвилла, имена общественных деятелей Таскалусы или Билокси, список выпускников Миссисипского университета – все это могло быть совершенно другим. Общество взрастило страх там, где прежде отмечалось лишь своеобразие.

* * *

За четыре года страна перепробовала множество комбинаций между полицейским давлением, новыми законами, жестокими самосудами и созданием «Обществ Белой руки». Не помогало ничего. «Черная рука» оставалась сильнее. Ее больше не считали модой – Общество угрожало стать постоянным элементом национальной политической сцены. «Если „Черная рука“ не будет уничтожена самым решительным образом в ближайшее время, – предупреждала San Francisco Call, – то это явление прочно укоренится в американской социальной структуре»[503]. По оценкам газеты, для ликвидации Общества потребуется отдать десять лет и жизни многих сотрудников правоохранительных органов. «Черная рука» пустила глубокие корни. Петрозино обнаружил, что манхэттенские банды зарабатывали столько денег, что стали вкладывать их в законные предприятия – вроде магазинов и даже банков в Ист-Сайде. Десятки тысяч рабочих вносили на нужды «Черной руки» по два-три доллара из своих еженедельных зарплат. В каком-то смысле Общество стало институтом, во многих аспектах схожим с Налоговой службой. Тем временем жители Манхэттена, оказавшиеся в эпицентре общенациональной паники, пребывали в «состоянии духа, близком к истерии»[504].

Впервые газеты направили свой растущий гнев на Итальянский отряд и его командира. «По-видимому, все это время проблема заключалась лишь в особенностях характера лейтенанта Петрозино»[505], – жаловалась редакционная статья в газете Detroit Free Press. Автор явно никогда не встречался с детективом вживую: он уморительно описал Петрозино как «пожилого седовласого человека в очках, хлипкого телосложения». Портрет хрупкого, ранимого следователя был нелеп до анекдотичности, однако отражал взгляд журналиста на темперамент Петрозино. «Он может быть полностью уверен, что обнаружил банду [„Черной руки“], – писал редактор Free Press, – и что эта банда планирует устроить карнавал с бомбой, но он никого не арестует без твердых доказательств, позволяющих выдвинуть обвинение в суде». Журналист представил детектива своим читателям эдаким стареющим рохлей, который носит Конституцию в кармане, чтобы ежеминутно сверяться с ней близоруким взглядом.

Но не справлялись не одни лишь полицейские. В июле того же года лейтенант Вахрис из Бруклинского отделения Итальянского отряда признался журналисту, что ему пришлось отказаться от расследования некоторых дел, связанных с Обществом, поскольку городские власти отказались платить за экстрадицию итальянских преступников из других штатов. Немыслимо, но подозреваемые в причастности к «Черной руке» выходили на свободу только из-за отсутствия финансирования, которое могло покрыть их проезд. Все в том же Бруклине пламенный юрист Фрэнсис Коррао, поклявшийся бросить вызов Обществу после того, как стал первым в стране заместителем окружного прокурора итальянского происхождения, также столкнулся с препятствиями. На Коррао возложили кучу пустых служебных обязанностей, с которыми мог бы справиться любой начинающий юрист, в то время как жертвы «Черной руки» продолжали гибнуть на улицах. «На убийства, нападения и грабежи итальянцев, – возмущался он, – окружная прокуратура смотрит с самым циничным безразличием»[506]. Коррао не мог начать уголовное преследование даже за простое нападение, если в деле фигурировала итальянская жертва. «Все пути и все двери оказались для меня закрытыми, – сетовал он, – чтобы я никак не мог помочь подавить итальянскую преступность, которая так возмущает людей моей расы». Заместитель прокурора понял, что его назначение – не более чем политическая показуха. Окружному прокурору Бруклина, судя по всему, было абсолютно плевать, выживут итальянцы или нет.

Даже давние сторонники детектива из мира прессы начинали уставать. 26 мая газета Evening Herald, многие годы восхвалявшая Петрозино, обрушилась на полицию Нью-Йорка с критикой. «ЖИЗНЯМ ДЕСЯТИ ТЫСЯЧ ЧЕЛОВЕК УГРОЖАЕТ ОПАСНОСТЬ СО СТОРОНЫ „ЧЕРНОЙ РУКИ“, – гласил заголовок. – И БИНГЕМ НИЧЕГО НЕ МОЖЕТ С ЭТИМ СДЕЛАТЬ!»[507] В статье был дан вердикт войне с «Черной рукой»: эпидемия оспы, холеры или даже какой-нибудь не столь опасной болезни…

«…которая менее чем за полтора года подвергла бы опасности жизни 10 000 граждан Нью-Йорка, несомненно, вызвала бы решительные действия со стороны властей. Однако в настоящее время Нью-Йорк поражен эпидемией беззакония, которая длится уже более пяти лет и со временем набирает силу… Несколько сотен невежественных, грязных пришельцев с низкими лбами… взяли за горло метрополис Соединенных Штатов и второй по величине город мира».

Другая статья в том же номере была посвящена самому детективу. «ОТРЯД ПЕТРОЗИНО ПОТЕРПЕЛ НЕУДАЧУ», – гласил заголовок. «В честности и способностях Петрозино не может быть никаких сомнений, – поясняла статья, – но его специально набранный отряд итальянцев не справился с поставленной задачей». Газета пророчила, что Департамент полиции Нью-Йорка возьмется за ум не раньше, чем «Черная рука» взорвет какое-нибудь многоквартирное здание целиком, убив сотни людей.

На самом деле Итальянский отряд с его четырехлетним, зачастую горьким опытом демонстрировал беспрецедентную эффективность. За последние два года следователи отряда произвели 2500 арестов, 2000 из которых – за преступления, связанные с «Черной рукой», и добились 850 обвинительных приговоров[508]. В ноябре отряд провел облаву в многоквартирном доме на Лонг-Айленде, в результате которой было обнаружено девятнадцать бомб. А через три дня после нее Петрозино арестовал похитителя-вымогателя, чем положил конец целой серии похищений детей с улиц Восточного Гарлема. Сотрудники отряда трудились не жалея себя, часто возвращаясь в офисы после четырнадцати или шестнадцати часов работы «в поле». Они падали на столы, мгновенно засыпая, и поднимали головы после нескольких жалких часов сна, чтобы вновь вернуться к делу об очередном шантаже или поиску похищенного ребенка. В течение полугода Петрозино почти не ночевал дома.

Идей, как пресечь бомбовое помешательство, было немного, и все граничили с крайностью. Кровожадная Brooklyn Eagle предложила давать пожизненное заключение любому, кого признают виновным хотя бы в хранении взрывного устройства. А если бомба взорвется? «Тогда только на электрический стул!»[509] Избиение подозреваемых стало обычным делом; кризис назрел настолько острый, что к членам Общества «впору применить шермановскую[510] концепцию „хороших индейцев“»[511]. Другими словами, «хороший чернорукий – это мертвый чернорукий», поскольку всех негодяев следует расстреливать на месте. New York Post не стала заходить так далеко, однако потребовала, чтобы похитителей помечали физически, чтобы об их преступлении знали все. «Пусть буквой „К“[512] клеймят лоб преступника, – писал автор передовицы. – Пусть выходит после этого на свободу, где его не будет ждать ничего, кроме смерти»[513]. Эту идею горячо поддержала газета Times Union из Джексонвилла, штат Флорида, призвавшая законодателей принять ее в качестве закона.

Тремя годами ранее Петрозино сказал своим согражданам: «В итальянских кварталах Нью-Йорка нам нужен скорее миссионер, а не детектив».

Образование и любовь к ближнему безусловно победят. Но когда-нибудь – в отдаленной перспективе. Теперь же настроение города и целой страны сделалось мрачнее некуда. Американцы больше не собирались призывать миссионеров. Им не нужны были даже детективы. Теперь они хотели видеть линчевателей.

Комиссар Теодор Бингем решил пойти у них на поводу.