Однажды Трифон, архиепископ Ростовский, объезжал святые места на севере своей обширной епархии, день клонился к вечеру. За семь-восемь верст до Ярославля стало так темно, что путникам пришлось остановиться и раскинуть палатки на высоком правом берегу, прямо напротив того места, где речка Толга впадает в Волгу. Около полуночи, когда все крепко спали, даже стражники, «вдруг Святитель воспрянул от сна и узрел яркий свет, освещавший всю окрестность». На другом берегу реки сиял огненный столп, а через Волгу к этому столпу простирался чудный мост. Онемев от страха и преисполнившись изумления, Святитель, широко открыв глаза, созерцал явленное ему видение. Он помолился и, вооружившись посохом, отправился по мосту на другой берег, «словно обрел под ногами землю твердую». Достигнув столпа, среди лучезарного света он узрел икону Божией Матери, висящую в воздухе над его головой. В слезах Святитель пал на колени пред чудным образом и всей душой предался молитве. А после вернулся в лагерь по тому же мосту. Скромность не позволила ему разбудить по-прежнему спавших путников и поведать об увиденном, поэтому он пожелал сохранить молчание.
На следующее утро служители недосчитались посоха, который накануне вечером оставили у изголовья постели архиерея, о чем немедленно ему доложили. Видимо, такова воля Божья – поделиться с другими тем чудом, которому он сам стал свидетелем, уразумел Трифон. Растрогавшись до слез, он рассказал о ночной молитве и повелел искать пропажу на другом берегу. Слуги переплыли Волгу и обнаружили в лесу икону Божией Матери. Теперь она не висела в воздухе, а стояла на земле между деревьев, подле нее лежал пропавший посох. В тот же день, 8 августа 1314 года, было решено воздвигнуть монастырский храм на месте том. Архиерей «нача своима рукама сещи лес и очищати место оное и готовити древа на церковь». Благая весть о явленной миру иконе быстро достигла Ярославля. И к месту обретения иконы стали стекаться толпы людей, чтобы пособить с рубкой леса. Они трудились весь день, и уже к вечеру перед ними стояла маленькая деревянная церковь. В память о благодатном явлении архиерей освятил ее во имя Введения Пресвятой Богородицы, в честь реки Толги нарек чудотворную икону «Толгской» и внес ее в церковь.
Таково «Сказание о чудесах от иконы Толгской Богоматери» или, выражаясь более светским языком, таков миф о происхождении Толгского монастыря. Позднее в русской православной традиции история с иконой приобретает форму аллегории, призванной обосновать процессы присоединения территорий, до конца XII века заселенных преимущественно финно-угорскими племенами, где инструментом колонизации верховьев Волги станут как раз-таки храмы. Икона Пресвятой Девы в таком контексте благословляет и одобряет приобретение земель. Тем самым растет авторитет церкви. Ведь на левом, «диком» берегу реки, где не было ни души, столп света разглядел не какой-нибудь прихожанин, а сам архиерей, человек скромный и смиренный по своей натуре. Пока другие, слуги и священники более низких санов, видели сны, именно он проснулся (или вовсе не спал), точно Иисус, Который не раз бодрствовал среди Своих спящих учеников. Архиерейский посох же, найденный рядом с Богородицей, играет роль связующего звена между человеком и божеством. Более того, подчеркивается собственноручное участие архиерея в рубке леса для новой церкви.
Эта отдельная скромная история может быть встроена в масштабное национальное и наднациональное представление о Святой Руси, Богом избранной явить миру образ истинного, праведного христианства. С этой точки зрения Волга не только проводит границу между Азией с живущими там иноверцами и правоверной, ортодоксальной Европой, но и становится вторым Иорданом, священной рекой, в которой принял крещение Иисус. Необычайная идея о святости России и ее особой близости к Богу достигает расцвета в русских письменных трудах XVI века, однако корни этого уходят в 1054 год, в период Великого раскола между Западной и Восточной церковью, когда патриарх Константинополя порвал отношения с папой римским и нарек свой город Вторым Римом. После захвата турками Константинополя в 1453 году Москва в глазах многих верующих возвысилась и стала Третьим Римом: праведным домом, поборником православия. Этой концепции до сих пор активно придерживаются в культурно-консервативных российских кругах, представители которых называют свое отечество оплотом против безбожного рационализма, материализма и индивидуализма Запада, а тень ее прослеживается в нынешней, настолько очевидной, насколько удручающей политике России, взявшей курс на антилиберализм, автократию и национализм.
На религиозно-символистских картинах Михаила Нестерова перед нами предстает иная святая Русь: спокойствие и гармония пасторальных пейзажей, где люди и природа сосуществуют друг с другом со смиренным достоинством, не ощетиниваясь против воображаемых врагов. Сам художник считал своим главным шедевром полотно «На Руси (Душа народа)», без малого пяти метров в ширину и двух в высоту. Нестеров, получивший художественное образование в Москве и Петербурге, писал эту картину с 1914 по 1916 год, будучи на пятом десятке, и окончил ее всего за пару месяцев до того, как большевики жирной красной линией перечеркнули те утопические фантазии, что обрели форму и цвет на его холстах.
Вдоль берега широкой реки (конечно же, Волги) шествует пестрая процессия – русский народ, а по реке идут буксир и барка – ненавязчивая примета времени. Впереди, отделившись от толпы, идет отрок в белой крестьянской рубахе, как бы напоминая зрителю, что в царство небесное войдут лишь те, кто будет как дети. За отроком, ближе к толпе, идет полуголый человек, воздевший руки к небу в нарочито исступленной позе. Это один из юродивых, «дурачков», которых верующие начиная с XVI века стали почитать как «блаженных», избранных носителей божественной мудрости. Одинокий юродивый появляется среди толпы народа, босой или в одном башмаке, в лохмотьях, грязный: гротескный образ Христа, распятого и осмеянного, – еще один из распространенных сюжетов в русском искусстве и литературе.
Юродивого окружают три крестьянки, глядящие на него с испугом и изумлением. За ними – длинная процессия: то ли крестный ход, то ли паломничество в сопровождении царя и патриарха, то есть власти земной и власти небесной, рука об руку. Справа от них два священника несут большую икону с ликом Христа, темным, но легко узнаваемым по силуэту головы и заостренной бороде. На краю процессии, ближе к зрителю, сестра милосердия в белом, бережно ведет под руку ослепшего солдата с тростью: он только что вернулся с Первой мировой. А позади этих двоих, таких разных, плывут поверх толпы лица Достоевского, Толстого и религиозного мыслителя Владимира Соловьева – духовных отцов автора картины, сформировавших его видение России, слишком идеализированное, чтобы быть правдой.
Когда-то у Толгского монастыря была своя пристань, и здесь швартовались даже весьма крупные суда с путешественниками и паломниками. Сегодня от той первоначальной пароходной пристани, которую теперь можно лишь вообразить, остались только полузатонувшие останки. Мы садимся на автобус 34 возле Красной площади в центре Ярославля, переезжаем Волгу и едем десять километров до большой круглой парковки, которая выглядит настолько пустынной и заброшенной, что я сомневаюсь, стоит ли нам вообще выходить: неужели сюда действительно приедет автобус, который довезет нас обратно до отеля, – или нам придется добираться до цивилизации своим ходом, как спутникам Трифона, пришедшим сюда семь столетий назад? До монастырских стен от остановки шагать два километра по березовой аллее: такую вполне мог бы написать Нестеров, мастерски умевший передать тот самый оттенок белых узких стволов с черными полосками, которые в северной и центральной России, по моим впечатлениям, обрамляют чуть ли не все дороги и железнодорожные пути. На другой его известной картине, созданной в 1899 году, убиенный царевич Димитрий Угличский стоит в полном одиночестве посреди березовой рощи: он одет в горностаевую мантию, на голове красно-золотая корона, глаза закрыты, на лице блаженная, отрешенная улыбка. Он не выходит у меня из головы, когда мы отправляемся в путь.
До того, как Толгский монастырь был возвращен Русской православной церкви в декабре 1987 года и по этому случаю освящен как первая женская обитель новой России, он простоял закрытым целых шестьдесят лет и почти превратился в руины. Икона Божией Матери, во имя которой был построен монастырь, с 1931 года была экспонатом Ярославского историко-этнографического музея, а сам комплекс построек получил статус историко-культурного и архитектурного памятника, подлежащего защите, в 1947 году. Впрочем, в надлежащий присмотр это не вылилось: памятник содержался из рук вон плохо, без должного внимания со стороны властей. Но наибольший урон нанесло ему то, что в течение десятилетий монастырские постройки и дворы служили не тем целям и не тем людям. Когда в начале 30-х годов инженеры НКВД стали разворачивать грандиозные планы по строительству на Волге гидроэлектростанций, они сперва собирались строить ГЭС возле Ярославля. Отсюда было недалеко до столицы, где уже начиналась работа по прокладке канала Москва – Волга. Были назначены руководители проекта, а Толгский монастырь определен как подходящее место для расселения приезжих специалистов.
Чтобы проверить, как будет на Волге работать ГЭС с учетом особенностей грунта и характера местности, в самом сердце монастыря, в соборе Введения во храм Пресвятой Богородицы с его колокольней, решили построить модель гидроузла с плотиной и водохранилищем. От алтаря до западной стены положили в проходе толстую бетонную плиту, а там, где находился иконостас, установили макет плотины. В полу проделали отверстие, чтобы вода стекала в огромную бетонную емкость в крипте, где покоились знатные жители и бояре из Ярославля, а также настоятели монастыря за многие века. Снаружи на колокольне соорудили большой металлический резервуар, а рядом, в маленькой кирпичной постройке, поставили два насоса, которые закачивали воду в резервуар, из него она самотеком поступала в собор, проходила через плотину, разливалась по бетонной плите и стекала по трубам в бетонную емкость под полом собора. Спустя четыре года, по техническим и экономическим причинам, испытания прекратились, специалисты свернули проект и переехали в Углич и Рыбинск. Затем в монашеских кельях, церквах и крепостных башнях, которые когда-то защищали монахов и икону Божией Матери от незваных гостей, поселились бездомные. Колокольню превратили в магазин, церковь – в клуб, в котором танцевали, смотрели кино и отдыхали после работы. За Святыми вратами, в проходе, сделали мастерскую со смотровой ямой. Разумеется, поселенцы также прорубили в стенах окна и проемы для дверей, чтобы в душных, мрачных помещениях стало светлее и легче дышалось.
В 60-е годы хозяйственный двор, где раньше монахи выращивали себе еду, огородили и превратили эту часть монастыря в исправительную колонию для малолетних преступников. Надзирателям построили новые двухэтажные каменные дома; и так сотрудники вместе с подростками, которых надлежало перевоспитывать, пребывали на территории монастыря до ноября 1987 года. Между тем было принято бесповоротное решение, описанное церковнослужителями как санкционированное властью богохульство. Многочисленному местному населению, дачникам, разрешили поживиться всем, что удастся сломать, погнуть или выдернуть и увезти на машине или тележке, в частности, старые кирпичи, надгробные плиты и памятники с кладбища, которое только местные и сумели бы отыскать.
Русская дача может быть чем угодно, от мраморного дворца до деревянного сарая, и любая связанная с владением постройка, какой бы прогнившей и ветхой она ни была, считается частью «композиции архитектурного ансамбля», как это называют в России. Типичным примером рачительного дачника является сантехник, который в моей третьей петербургской квартире менял сломанный смеситель в ванной. Когда мужик установил новый и получил честно заработанные деньги, он вежливо спросил, можно ли забрать старый смеситель.
– Слушай, мне для дачи надо.
– Не вопрос, – ответил я и записал его номер, если снова понадобятся услуги сантехника.
Сейчас в белокаменном монастыре не найти следов былого разгрома. Перед главным входом расстелилась пашня, которая терпеливо ждет, когда солнце достаточно прогреет почву, чтобы дать дорогу первым росткам.
Сегодня на удивление холодно, чуть выше нуля, хотя уже дней восемь как май. Когда входишь в монастырь через арку Святых врат с ликом Христа над ними, кажется, что мир впереди белый, а фигуры людей – черные. Высоко на стене висит мемориальная доска из гранита, которая гласит, что здесь, в Спасском храме, похоронен генерал-лейтенант Николай Алексеевич Тучков, герой Бородинского сражения 7 сентября 1812 года. Генерал получил смертельное ранение в грудь и был доставлен в монастырь в двенадцати километрах к западу от поля битвы. Спустя три недели он скончался в Ярославле. Говорят, под влиянием этой истории Лев Толстой придумал князя Андрея Болконского из романа «Война и мир». Как и генерал, герой произведения умирает от ран, которые нанесла ему La Grande Armée в кровавый осенний день у села Бородино, что в паре часов езды от Москвы.
У безмятежного монастырского пруда я увидел лебедей, таких же черных, как и люди. Я таких никогда не встречал. Два лебедя не отстранялись друг от друга ни на миг, словно влюбленная пара. У каждого на кончике красного клюва было по белому колечку, а в черном хвосте – по белому перышку, будто лебеди в начале или в конце своего преображения, смысл которого понимает лишь Он, ибо сотворил их.