Четвертый вечер с Полем Очаковски-Лораном[18], Коси Ода из издательства «Синтёся» и поэтом Рёити Ваго.

Когда читает Ваго, я удивляюсь тому, что текст производит на меня совершенно иное впечатление, чем когда я читала его в Twitter. Авторское эмоциональное чтение смущает меня, тогда как текст на экране воспринимался спокойно. Зафиксированные на бумаге и прочитанные вслух фразы, обладающие мимолетным статусом, тотчас по прочтении приговоренные к исчезновению, встают передо мной во всей своей обнаженности и наполненности чувством.

Один французский поэт, проживающий в Японии и приехавший в Иваки, подает свой опыт в стихах обсценного характера. Однако не столько бестактность содержания или техника чтения раздражают меня, сколько его манера произносить имена собственные. Названий туннелей, торжественно им произносимых, я распознать не смогла. А когда он важным тоном после паузы выговаривает слово «Годзийя» вместо «Годзилла», с шипением произнося двойное «эль», меня внезапно озаряет: в катастрофе всё завязано на имя собственное. Речь идет не о невыносимости для уха коренного жителя неправильно произносимых слов его родного языка. Впрочем, было бы неуместно вести себя подобным образом со стороны ярой поборницы иностранных акцентов, коей я являюсь, акцентов, которым я и сама отдаю дань, говоря по-французски. Французы обычно очень хорошо справляются с японским произношением, поскольку в нем меньше звуков. Нет, здесь речь о другом. Речь на самом деле о том, как излагается катастрофа. Изложить смысл имени собственного – это обратиться к существу того, что названо этим именем. Пренебречь правильным произношением имени – не то чтобы правильным, а передающим суть заложенного в нем – означает отрицать то, что это имя пережило и что заключено в нем.

А поскольку этот поэт говорит о Годзийе, а не Годзилле, к нашей истории это не имеет отношения. Он рассказывает о какой-то другой катастрофе, которая могла произойти в другом месте, но не здесь.

Тэцутаро Накамура рассказывает, что после падения самолета авиакомпании Japan Airlines 12 августа 1985 года, в результате которого погибло 520 человек, комментатор, несмотря на то что начальник пытался помешать ему, продолжал читать список пассажиров, хотя ему нужно было прерваться из-за пресс-конференции.

Передо мной фотография этого списка, написанного от руки фонетической азбукой[19]. Одиннадцатого марта, насколько я слышала, это был список имен, написанный иероглифами без указания на то, как их произносить, то есть, что это за имена, было не до конца понятно. После падения самолета Japan Airlines комментатору был дан перечень имен, записанных латиницей, а не иероглифами кандзи.

В японских именах написание и произношение дополняют друг друга, но их сочетание может различаться. Когда человек умирает естественной смертью, иероглифическое написание его имени сохраняется, поэтому его произносят правильно. Однако в случае катастрофы этот порядок нарушается и погибшие могут лишиться либо написания своего имени, либо его произношения, а порой и того и другого.

Имена неустойчивы.

Это и называется трагедией.

С тех пор рейс Japan Airlines 123 отменен.