На книжном салоне встретила Атика Рахими. Призналась ему, что думаю о нем с начала землетрясения. Правду сказать, стоило мне его увидеть, как у меня возникла мысль о том, что мы находимся в одинаковой ситуации. Дело не в политике, а в том, что я впервые в жизни испытываю на себе, что значит принадлежать к народу, страна которого находится в бедственном положении и обсуждается иностранцами. А кроме того, нам обоим дан шанс заниматься ремеслом, позволяющим заставить других услышать наш голос. И всё же нам случается быть ошеломленными грубостью этих мнений, подавленными потоком слов тех, кто убежден в своем праве высказывать подобные мнения, кто заставляет нас неметь, хотя нам есть что сказать. Это не значит, что очевидцы имеют исключительное право высказываться, да и то сказать, ни Атику, ни мне не подобает свидетельствовать о событии, поскольку мы находимся за границей, вдали от катастрофы.

Я начинаю осознавать, что значит быть предметом всеобщего обсуждения, порой переходящего границы дозволенного. Я всё лучше понимаю, что западные люди, как и все, кто, как и я, приехал из развитых стран, очень редко сталкиваются с подобной ситуацией. Спорим с Атиком обо всём происходящем в мире, и в частности о Жасминовой революции. У нас у всех собственное мнение по этому поводу. Замечательно иметь возможность выражать свою точку зрения на любую тему. Мы можем даже обсуждать дела собственных стран. Или сами стать предметом обсуждения. Другие страны – не наше дело, они не трогают нас в такой степени. То, что другие говорят о нас, не задевает нас. Какая же я была наивная.

Я делюсь этим впечатлением с Жюстиной, которая напоминает, что мы с ней столкнулись с похожим чувством в Иране в конце 1990-х годов. «Помнишь, – говорит она, – всякий раз наш собеседник, мужчина или женщина, беспокоился о том, что мы думаем о его стране: „Что вы думаете об Иране? Вы же не думаете, что все мы террористы, как о том вещают на Западе?“, „Вы приехали из Франции, чтобы увидеть, что происходит у нас, это потрясающе!“» Им было не по себе от того, как о них судят за границей, они испытывали неудовлетворенную потребность быть услышанными «международной аудиторией», недоверчивой и даже враждебной.

Но помню я и то, как менялись взгляды встречных, когда я в одиночестве, без Жюстины, женщины с Запада, бродила по улицам Тегерана. На меня смотрели с презрением. Меня наверняка принимали за какую-нибудь таджичку или хазарейку из Афганистана. Я была потрясена жестокостью этого взгляда. Потрясена тем, что стала объектом презрения, и тем, что ко мне так бескомпромиссно относятся как к вещи. И наконец, тем, что до этого была неспособна вообразить себе, что значит принадлежать к этническому меньшинству.

Несмотря на то, что сама я принадлежу к азиатам, мне, рожденной в 1970-е годы, знакома лишь эпоха, когда японцы рассматривались как неотъемлемая часть развитых стран. Я изначально, с рождения считала, что могу стать предметом обсуждения со стороны людей других национальностей. Признаться, в 1970-е годы, когда появилось множество книг об японском менталитете, о «японскости» – о том, кто мы такие и как воспринимаемся, – мы были заинтригованы тем, как нас видят со стороны. Но стоило мне начать путешествовать по миру в конце 1980-х годов, как выяснилось, что японцы и я сама приобрели статус объектов обсуждения и пристального внимания.

Принадлежать к этническому меньшинству означает стать предметом разного рода разговоров. А также стать объектом повышенного внимания, с которым – это чувствуется – вас имеют право рассматривать.

После такого разгула комментариев в международных СМИ изменится ли статус японцев?

Рабочие, находящиеся в самом низу социальной лестницы, безмерно измотаны. Один мой друг, который работает по ночам на складе супермаркета, признался, что у него больше нет сил. Он вынужден отрабатывать дополнительные часы, неоплачиваемые, а кроме того, ему теперь приходится выходить из дому раньше, потому что уменьшилось количество поездов. А когда поезда вообще не ходят, то и добираться до работы пешком. Он говорит, что рабочие тоже относятся к пострадавшим в этой катастрофе, но об этом никто даже не заикается.

Некоторые предприятия сошлются на положение в стране. Скоро начнутся увольнения тех из работников, которые наняты по срочному трудовому договору, поскольку их нечем будет занять. Они относятся к молчаливым пострадавшим.

Когда вступает в действие забвение? В памяти живет образ ужасного прошлого Пномпеня и Бейрута. Нью-Йорку удалось избавиться от образа нагрянувшей 11 сентября катастрофы. Когда речь идет о мегаполисе международного уровня, регулярно транслирующем новости на другой конец света, образ катастрофы постепенно покрывается другими образами и новостями о городе, мы будто проживаем часть жизни его обитателей, не находясь там на самом деле.

Иначе происходит с городами, более далекими от нас в культурном плане, или теми, о которых реже упоминается в СМИ. В этом случае название остается связанным с тем единственным событием, о котором стало известно, до тех пор, пока не случится следующего события мирового масштаба.

Название «Фукусима», до сих пор остававшееся неизвестным за пределами Японии, надолго сохранит на своем челе стигматы бедствия. Возможно даже, что оно станет синонимом ядерной аварии. Это не просто название, а название, отягощенное неким событием.

Вообще, когда сравниваешь одну картинку с другой, делаешь это для того, чтобы помочь себе понять ту, которая непривычна. Или для того, чтобы воскресить утерянное воспоминание, как в случае с каким-либо пейзажем, который задержал твое внимание во время путешествия.

Но что же может означать это наложение образов бедствия? Пожилые люди вспоминают картины войны. Помню, когда я была в Кабуле в 2003 году, мне невольно пришло на ум сравнение с Токио после бомбардировок марта 1945 года, хотя меня в то время еще не было на свете. Мне стало как-то не по себе, и потребовалось любой ценой это оправдать. И я тогда опубликовала в одном японском журнале статью, в которой написала: так происходит из-за свидетельств, в которых говорится о том, что бомбардировки расчистили горизонт. Эти свидетельства вошли в меня вместе с фотографиями, которые я могла видеть и которые произвели на меня впечатление. Может быть, в этом и есть доля правды, но я до сих пор не в силах объяснить себе этого.

По правде сказать, я и до сих пор не в силах объяснить, откуда берется подобное наложение образов. Пока я лишь отмечаю его и принимаю к сведению.

О каком наложении картинок может идти речь, когда ты впервые видишь какую-то из них, как в случае с аварией на атомной электростанции? Сопоставление Фукусима – Хиросима – это наложение названий, содержаний, а не картинок в прямом смысле слова; эти две картинки не поддаются сравнению.