Анн Сакаи, преподаватель Национального института восточных языков и цивилизаций, предсказывает снижение количества студентов, поступающих на японскую кафедру.

Жюльен Фори, молодой исследователь, слова которого я сегодня переводила на коллоквиуме, преподает в лицее, его раздражает склонность учеников считать, что японцы постоянно ожидают катастроф. Он спросил их, расстроились бы они, попади они в автомобильную аварию, хотя им заранее известно о подстерегающих на дороге опасностях.

Сумиэ Тэрада, специалист по средневековой японской поэзии, рассказала мне историю о поэте, который употребил некогда в одном из стихотворений глагол «рушиться». Кто-то заметил ему, что это слово приносит несчастья, и посоветовал убрать его. Поэт последовал этому совету. Некоторое время спустя умер император. Поэт с облегчением вздохнул: «Если бы я оставил слово рушиться в своей поэме, меня наверняка обвинили бы в том, что я стал причиной смерти нашего государя».

Проблема не в том, что те, кто выносит свои суждения о Японии, во всём ошибаются. Это не так, есть даже немало правды в том, что они говорят. Как ни крути, а всё же нельзя отрицать, что мы, японцы, постоянно находимся в ожидании грядущей катастрофы. И когда редактор Libération предусмотрительно уточнила: «Ничего нельзя исключать», то была права – и впрямь, никто не мог знать, что будет дальше. Новый взрыв – самое страшное, что могло случиться, – был не за горами. И даже сейчас ни в чем нельзя быть уверенным. То же происходит и тогда, когда иностранная пресса хвалит спокойствие, покорность и смирение японцев. Но когда наслушаешься подобных мнений, в сердце остается что-то вроде камешка. В этом-то кроется вся сложность, вся тонкость обсуждаемого предмета: это причиняет боль не потому, что это неправда. Неблагодарное дело – тыкать пальцем в рану, даже если всё сказанное – правда и делается с благими намерениями.

Меня не покидает желание описать «канун». Желание это очень старомодное, с чем согласна моя лучшая подруга по литературному цеху. Она не перестает удивляться, видя, что я упрямо продолжаю свое начинание в духе «Миссис Дэллоуэй», к которой отношусь с нежностью.

Я так и не смогла отказаться от этого желания. С одной стороны, потому что только те, кто пережил катастрофу, знают, что означает «канун», идет ли речь о личной драме, например о гибели родных в автомобильной аварии, или о глобальной катастрофе. Есть в этом что-то особое: какая-то негласная интимность, которая никак не соотносится с рассказом о том, что было после катастрофы.

С другой стороны, мне хотелось бы задержать время накануне происшествия. Хотелось бы описать всех тех, которые прожили день, предшествовавший катастрофе, как обычный, вроде меня, обсуждавшей с другом покупку платка фирмы Hermès.

Если бы мне удалось описать канун, тогда, возможно, к концу рассказа я смогла бы изменить ход событий… Знаю, это нелепо. Но отречься от своего желания не хватает сил.

Мой отец сказал, что вечером, когда возвращаешься домой, а там отключили электричество, не видишь собственных ног. Стоит ступить с вокзала в город, как оказываешься в кромешной тьме, не говоря уже о домах: ни один фонарь не горит, люди пробираются в темноте, освещая себе путь при помощи карманных фонариков.

Один молодой философ Атару Сасаки пишет, что, когда идет война, лучше иметь дело с бумажными книгами, чем с электронными. Читать книгу можно, сидя в траншее. Читать можно, даже если нет электричества. До сих пор я была с ним согласна. Сама идея превосходна, так оно и было, когда я отправилась в Афганистан. Когда вечером отсутствует электричество, книги должны быть бумажными. Их можно взять в руки, тайно передать кому-то, в случае необходимости на них можно даже писать.

Но в случае регулярных отключений электричества всё совсем не так. Когда речь идет об отключении от электроэнергии целого города, читать при свете фонаря уже не представляется возможным, разве что при свете свечи, что совсем не просто.

А вот ноутбук снабжен батареей, которая позволит ему работать всё то время, когда нет электричества. Это дает возможность читать даже в полной темноте. Одна писательница Аки Сато в своем блоге пишет об успокаивающем свете экрана компьютера. Ну просто картина маслом в духе Жоржа де Латура в цифровую эру!

Трудно найти сюжет для беседы с японскими друзьями. У всех у них только одно вертится в голове, но никому не хочется распространяться об этом. У нас у всех передозировка. Когда я говорю с кем-то о запертых в изоляторах временного содержания, я чувствую, что это их раздражает. «Это дело второстепенное, – отвечают они, – эти детали касаются только активистов». Я замолкаю. Конечно, у каждого есть чем заняться в наше время, и не мне, живущей за границей, возмущаться. Еще не пришло время. И всё же эти «детали» не канут в небытие бесследно. Рано или поздно они выйдут на поверхность. Это именно тот род событий, который понемногу готовит атмосферу фашизма. Слово это, может быть, слишком сильное, но даже мой отец, так критически настроенный в обычное время по отношению к правительству, кажется глухим к популизму, которым проникнуты официальные похвалы спасателям. Безусловно, они достойны восхищения, но это другая история.

Я думаю об аварии на ядерном объекте в селе Токай в 1999 году. Инцидент произошел в ходе процедуры очистки в отстойнике урана гораздо более высокой степени обогащенности, чем допускалось по нормам безопасности. Человеческая ошибка, спровоцировавшая цепную реакцию, привела к гибели двух рабочих и ранению третьего.

Оба погибших – Хисаси Оути и Масато Синохара – были госпитализированы и провели в больнице первый – восемьдесят три дня и второй – двести одиннадцать. Кто-то говорил, что не стоило поддерживать их жизни так долго и что врачи использовали пострадавших как подопытных кроликов.

На глаза мне попались фотографии их разложившихся тел. Они утратили человеческую форму. Лучше бы мне было не смотреть на них.