Я в первый раз надел свой мундир, и отправился в Сирилунд. Сердце у меня усиленно билось. Я вспоминал все события начиная с самого первого дня, когда Эдварда поспешно подошла ко мне и обняла меня на виду у всех; и вот в течение многих месяцев она то бросала меня то снова приближала к себе. Я думал обрадуется ли она если я сегодня брошусь перед ней на колени и открою ей тайну своего сердца! Возможно она попросит меня присесть и велит принести вина, и в то самое мгновение, как она поднесет к губам стакан, чтобы выпить вместе со мной, она скажет: «Господин лейтенант, благодарю вас за те минуты, которые мы провели вместе, я никогда их не забуду!» Но когда я обрадуюсь и во мне зажжется искорка надежды, она сделает вид, что пьет, и поставить стакан нетронутым назад. И она не станет скрывать от меня, что она только делает вид, что пьет, – наоборот, она даст мне это понять. Она во всем всегда какая. Ну и хорошо, скоро пробьет последний час и всё наконец-то станет на свои места! И в то время, как я шел вниз по дороге, я продолжал размышлять: произведет ли мундир на нее впечатление, галуны на нем новенькие и красивые, сабля будет звенеть по полу. Нервная радость заструилась во мне, и я шептал самому себе: «Кто знает, что еще может произойти!»

Я поднял голову и развел руками. Довольно унижений, нужно знать себе цену! Мне всё равно, что бы ни случилось, я больше не собирался делать попыток к сближению. Извините, что я не делаю вам предложения, красавица…

Господин Мак встретил меня снаружи, во дворе; глаза у него еще больше ввалились, лицо еще больше потемнело.

– Уезжаете? Ну, ну. Да, за последнее время вам было не особенно-то уютно, да? Сгорела ваша хижина.

И господин Мак улыбнулся.

– Входите, господин лейтенант, Эдварда дома. Ну, прощайте, прощайте. Мы встретимся ведь, впрочем, на пристани, когда будет отходить пароход.

Он удалился, повесив голову, думая о чем-то и насвистывая.

Эдварда сидела, в комнате, она читала. Когда я вошел, она на одно мгновенье была поражена видом моего мундира, она смотрела на меня сбоку, как птица, и даже покраснела.

– Я пришел проститься, – произнес, наконец, я.

Она вдруг встала, и я видел, что мои слова произвели на нее некоторое действие.

– Глан, вы уезжаете? Сейчас?

– Как только придет пароход.

Я схватил ее руку, обе ее руки и безумный восторг овладел мной, я воскликнул: «Эдварда!» и впился в нее глазами.

И в то же самое мгновение она стала холодной, холодной и упрямой. Казалось всё в ней восставало против меня. Она выпрямилась и оттолкнула меня. Я стоял перед ней, как нищий, я выпустил ее руки и дал ей уйти. Я вспоминаю, что с этого мгновения я стоял и повторял машинально: «Эдварда! Эдварда!». А когда она спросила: «Ну? Что вы хотите сказать?» Я ничего ей не мог ответить.

– Подумать только, вы уже уезжаете! – повторяла она. – Кто это теперь явится на будущий год?

– Кто-нибудь другой, – отвечал я. – Хижину ведь опять выстроят.

– Очень жаль, что моего отца нет дома, – сказала она. – Но я передам ему от вас поклон.

На это я не отвечал. Я выступил вперед, взял ее руку еще раз и сказал:

– Да, прощайте, Эдварда.

– Прощайте, – отвечала она.

Я открыл дверь и сделал вид, что ухожу. Она уже сидела с книгой в руках и читала, или делала вид, что читает. Никакого, никакого впечатления не произвела на нее предстоящая разлука со мной.

Я кашлянул.

Она обернулась и сказала, пораженная:

– Вы еще не ушли? Мне показалось, вы ушли.

Притворялась она или нет, Бог знает, но ее удивление было слишком велико и наиграно, поэтому у меня появилась мысль, что она, может быть, всё время знала, что я стоял позади ее.

– Теперь я уйду, – сказал я.

Тут она встала и подошла ко мне.

– Мне очень хотелось бы иметь что-нибудь от вас на память, раз вы уж уезжаете, – сказала она. – Я думала попросить вас об одной вещи; но это, конечно, я слишком многого захотела. Отдадите вы мне Эзопа?

Я не успел подумать, как уже отвечал утвердительно.

– В таком случае, вы, может, придете с ним завтра, – сказала она.

Я ушел.

На улице я взглянул вверх на окно. Там никого не было. Теперь – всё точно кончено…

Последняя ночь в хижине. Я был в мечтательном настроении, я считал часы; когда наступит утро, я приготовил себе в последний раз обед. День был холодный. Зачем она просила, чтобы я сам доставил ей Эзопа? Хотела ли она поговорить со мной, сказать мне что-нибудь в последний раз? Мне нечего было больше ждать. И как она стала бы обращаться с Эзопом? Эзоп, Эзоп, она станет тебя мучить! Из-за меня она будет бить тебя, быть может, также и ласкать, но непременно будет бить тебя, когда ей вздумается, и в конец испортит тебя. Я подозвал Эзопа к себе, поласкал его, положил наши головы рядышком и взялся за ружье. Он уже начал визжать от радости, думая, что мы отправляемся на охоту. Я опять положил наши головы рядышком, приставил ружейное дуло к затылку Эзопа и спустил курок. Я нанял человека отнести Эдварде труп Эзопа.