Пожар этот был делом рук господина Мака, – я сразу это понял. Я потерял свои звериные шкуры и птичьи крылья, я потерял чучело орла; всё сгорело. Ну что же теперь делать? Я провел две ночи под открытым небом, не желая отправляться в Сирилунд попросить пристанища, наконец я нанял покинутую рыбачью хижину у пристани и проконопатил ее высушенным мхом. Я спал на подстилке из красного вереска, принесенного мною с гор. У меня снова был кровь.

Эдварда прислала нарочного с поручением сказать, что она слышала о моем несчастии и что она теперь предлагает мне от имени отца комнату в Сирилунде. Эдварда тронута? Эдварда великодушна? Я не послал никакого ответа. Слава Богу, я уже больше не был бездомным, и мне это доставило гордую радость – ответить молчанием на приглашение Эдварды. Я встретил ее на дороге вместе с бароном, они шли под руку, я посмотрел им обоим в лицо и поклонился мимоходом. Она остановилась и спросила:

– Вы не хотите жить у нас, господин лейтенант?

– У меня уже есть мое новое жилье, – отвечал я и тоже остановился.

Она посмотрела на меня, грудь у нее сильно вздымалась.

– И у нас вам ничего бы дурного не сделали, – сказала она.

В сердце у меня проснулась благодарность; но я был не в состоянии что-нибудь сказать.

Барон незаметно отошел в сторону.

– Вы, может, теперь никогда больше не хотите меня видеть? – спросила она.

– Благодарю вас, Эдварда, что вы предложили мне кров, когда у меня сгорела хижина, – сказал я. – Это было тем более благородно, что едва ли вы имели на это согласие вашего отца.

– Боже мой, неужели вы никогда больше не хотите меня видеть? – сказала она вдруг.

Барон позвал ее.

– Барон зовет, – сказал я и снова с низким поклоном снял фуражку.

Я побрел в горы к своей мине. Ничто, ничто не могло уже больше смутить меня. Я встретил Еву.

– Вот видишь? воскликнул я, господин Мак никак не может меня извести. Он сжег мою хижину, а у меня теперь уже другая…

В руках у нее была кисточка и ведро со смолой.

– Ну как дела, Ева?

– Господин Мак приказал положить там под скалой, у лодочной пристани, лодку и велел осмолить ее.

Он следил за каждым ее шагом, она вынуждена была повиноваться.

– Но почему именно там? Почему не у пароходной пристани?

– Господин Мак так приказал…

– Ева, Ева, моя милая, тебя сделали рабой, и ты даже не жалуешься. Вот теперь ты опять улыбаешься, и жизнь бьет ключом в твоей улыбке, хоть ты и раба!

Когда я пришел к моей мине, я был неприятно удивлен. Я увидел, что туда кто-то приходил, я сталь рассматривать следы на траве и узнал отпечатки длинных с острыми носками штиблет господина Мака. «Чего это он здесь рыщет и вынюхивает?» – подумал я и огляделся кругом. Никого не было видно. Никакого подозрения не пробудилось во мне, и я уселся, чтобы продолжить долбить своим буравом, не предчувствуя, что за безумие я совершал.