Осень. Лето прошло, оно исчезло так же быстро, как пришло; ах, как оно быстро пролетело! Теперь наступили холодные дни, я охочусь, ловлю рыбу и пою песни в лесу.

Бывают дни с густым туманом, он несется на землю с моря и всё окутывает мраком. В один из таких дней вот что со мной случилось. Во время моих странствований, заблудившись, я попал прямо в приходской лес и вышел к дому доктора. Там были гости, молодые дамы, с которыми мне приходилось встречаться раньше, танцующая молодежь, настоящие саврасы без узды.

Подкатил экипаж и остановился у садовой ограды; в экипаже сидела Эдварда. Она ужасно удивилась, увидев меня.

– Прощайте! – сказал я среди всеобщего молчания.

Но доктор удержал меня. Эдварда в начале была стеснена моим присутствием и потупила глаза, когда я заговорил; но потом она успокоилась и даже обратилась ко мне с двумя-тремя пустячными вопросами. Она была поразительно бледна; седой, холодный туман ложился ей на лицо. Она не вышла из экипажа.

– Я по делу, – сказала она, смеясь. – Я сюда прямо от приходской церкви, где я никого из вас не могла найти; мне сказали, что вы здесь. Я целый час проездила, чтобы вас разыскать. У нас собирается завтра вечером небольшое общество, по случаю того, что барон уезжает на следующей неделе, мне поручили всех вас пригласить. Будут и танцы. Завтра вечером.

Все кланялись и благодарили.

Мне она сказала:

– Пожалуйста, приходите и вы. А то пришлете в последнюю минуту письмо с извинениями.

Этого она никому другому не говорила. Немного спустя она уехала.

Я был тронут этим неожиданным дружелюбным обращением. Затем я простился с доктором и с его гостями и отправился домой. Как она была ко мне благосклонна, как она была ко мне благосклонна! Чем мне отблагодарить ее за это? Руки у меня ослабли, приятный холод пробежал по кистям.

Только поздно вечером я пришел домой. Я выбрал путь мимо пристани и спросил какого-то рыбака, не придет ли почтовый пароход к завтрашнему вечеру. Ах, нет, почтовый пароход должен прийти как-нибудь на следующей неделе. Я поспешил к хижине и занялся исследованием своей одежды. Я ее чистил и приводил в порядок, в некоторых местах на ней оказались дыры, и я зашивал их.

Когда я закончил с этим, я улегся на нарах. Одно мгновение длился мой покой, как вдруг мне пришла мысль, и я вскочил, пораженный, и встал посреди хижины.

– Всё это опять одни только хитрости, – шептал я. Меня не пригласили бы, если бы я случайно не оказался тут же, когда приглашали других; мало того, она совершенно ясно намекнула мне, что я не должен приходить, что я должен прислать письмо с извинениями…

Я не спал всю ночь и, когда наступило утро, я пошел в лес, прозябший, не выспавшийся. Ну что же сегодня в Сирилунде готовятся к гостям?! Я не пойду туда и не пошлю никаких извинений. Господин Мак необыкновенно умный человек, он устраивает в честь барона это празднество; но я на нем не появлюсь.

Густой туман лежал в долине и на горах, влажная изморозь оседала на мою одежду и отягощала ее, лицо у меня замерзло и было мокрое. Только изредка налетал порыв ветра и заставлял спящие туманы подниматься и опускаться, подниматься и опускаться. Наступал вечер, смеркалось, туман всё заволакивал у меня перед глазами, и я не мог ориентироваться по солнцу. Временами я подумывал о возвращении домой; но мне не за чем было спешить, и я всё-таки ошибся в направлении и вышел к незнакомой мне части леса. Наконец, я прислонил ружье к стволу дерева и достал свой компас. Я точно определил себе дорогу и снова отправился в путь. Времени было около восьми, девяти часов. И вот что случилось.

Спустя какие-нибудь полчаса я услышал сквозь туман музыку, еще несколько минут, и я узнал место, я как раз у главного здания Сирилунда. Что это – компас своими неверными показаниями привел меня прямо к тому самому месту, которого я хотел избегнуть? Знакомый голос зовет меня, это голос доктора. Немного спустя меня приглашают войти в дом.

Ах, это ружейный ствол, должно быть, подействовал на компас и заставил его неправильно показывать нужное мне направление. Это со мной случилось еще раз позже, в следующем году.