В продолжение всего вечера меня не покидало неприятное ощущение, что мне не следовало являться в это общество. Мое прибытие осталось почти незамеченным, все так были заняты друг другом. Эдварда еле поздоровалась со мной. Я начал без конца пить, так как я понял, что был здесь лишним, и всё-таки не ушел.

Господин Мак всё время улыбался, и на лице у него отражалось величайшее удовольствие, он нарядился во фрак и имел очень представительный вид. Его можно было видеть то тут, то там, в различных комнатах, он всюду появлялся среди этой полсотни гостей, иногда танцевал какой-нибудь танец, шутил и смеялся. В глазах у него крылось что-то затаенное. Шум от музыки и голосов раздавался по всему дому. Пять комнат было занято гостями, и, кроме того, танцевали в большой зале.

Когда я пришел, был ужин. Девушки бегали туда-сюда со стаканами и винами, блестящими медными кофейниками, сигарами, трубками, пирожками и фруктами. Всего было вдоволь. Люстры во всех комнатах были в изобилии снабжены толстыми свечами, отлитыми для этого случая; кроме того, были зажжены новые парафиновые лампы.

Ева помогала на кухне, я мельком видел ее.

Барон был предметом всеобщего внимания, хотя он вел себя тихо и скромно и ничуть не выставлялся. Он тоже был во фраке, фалды которого самым жалким образом были измяты упаковкой. Он то и дело разговаривал с Эдвардой, следил за ней глазами, чокался с ней и называл ее «фрекен», точно так же, как дочерей пробста и окружного врача. Я всё время чувствовал к нему какое-то отвращение и просто не мог даже взглянуть на него без того, чтобы тотчас же не отвернуться с печальной и глупой гримасой. Когда он обращался ко мне, я отвечал кратко и затем сжимал губы.

Мне кое-что вспоминается из этого вечера. Я стоял, занятый разговором с молодой девушкой, блондинкой, и вот я рассказал ей какую-то историю, заставившую ее рассмеяться. Это вовсе не была какая-нибудь замечательная история; но, может быть, я в своем немного опьяненном состоянии рассказал ее гораздо забавнее, чем я теперь могу припомнить; это во всяком случае вылетело у меня из головы. Но дело в том, что, когда я обернулся, Эдварда стояла сзади меня. Она бросила на меня дружелюбный взгляд. Потом я заметил, что она увлекла блондинку с собой, с намерением узнать от нее, что я такое сказал. Я сказать не могу, как благотворно на меня подействовал взгляд Эдварды, после того, как я целый вечер прослонялся из комнаты в комнату; у меня тотчас же на душе стало светлее, я начал больше разговаривать, и со мной, как ни странно, охотно поддерживали разговор.

Я стоял на лестнице. Из комнаты вышла Ева с какими-то вещами. Она увидела меня, вышла на лестницу и поспешно провела своей рукой по моим рукам, потом она улыбнулась и пошла назад. Никто из нас не заговорил. Тогда я пошел за ней, Эдварда стояла в проходе и смотрела на меня. Она смотрела прямо на меня. Впрочем, она опять ничего не сказала. Я вошел в зал.

– Представьте себе, лейтенант Глан для препровождения времени устраивает свидания с прислугой, там, на лестнице, – вдруг громко сказала Эдварда.

Она стояла в дверях. Многие слышали, что она сказала. Она смеялась, как будто она шутила, но лицо у нее было ужасно бледно.

Я на это ничего не ответил, я только пробормотал:

– Это было совершенно случайно, она только что вошла, мы встретились в передней…

Прошло несколько времени, быть может, с час. Одна дама опрокинула стакан себе на платье. Лишь только Эдварда увидала это, она воскликнула:

– Что тут такое? Это, конечно, Глан натворил.

Я был не при чем, я стоял на другом конце зала, когда случилось несчастье. С этих пор я снова начал пить безо всякой меры и держался более у дверей, чтобы быть в стороне от танцующих.

Около барона не переставали толпиться дамы; он жалел, что его коллекции уже упакованы, так что он не мог показать кое-что из них, этот кустик водорослей из Белого моря, глину с Корхольмов, необыкновенно интересные каменные образования с морского дна. Дамы с любопытством рассматривали его запонки, эти короны с пятью зубцами, которые также обозначали баронство.

Между тем доктор не имел никакого успеха, даже его остроумное проклятие, это: «Смерть, возьми!», уже не производило больше никакого впечатления. Но когда говорила Эдварда, он всегда был наготове, снова исправлял ее речь, ставил ее в тупик мелочными придирками, принижал ее своим спокойным превосходством.

Она сказала:

– … Вплоть до тех пор, пока мне не придется идти через долину смерти.

– Через чего?

– Через долину смерти. Разве это не так называется?

– Я слышал про реку смерти. Вы это, наверное, хотели сказать.

Потом она рассказывала, что она отдала приказание стеречь какую-то вещь, как стережет…

– Дракон, – подсказал доктор.

– Ну да. Как дракон стережет, – ответила она.

Но доктор сказал:

– Вы должны быть мне благодарны за то, что я вас спас. Я уверен, что вы хотели сказать – Аргус.

Барон поднял вверх брови и бросил на него через свои толстые очки удивленный взгляд; но доктор не обратил на это никакого внимания. Какое ему было дело до барона!

Я всё стоял у дверей. В зале танцевали кадриль. Мне удалось завязать разговор с приходской учительницей. Мы говорим про войну, про положение дел в Крыму, про события во Франции, про Наполеона в сане императора, про его помощь туркам; молодая дама читала летом газеты и могла мне сообщить новости. В конце концов мы уселись на софе и продолжили наш разговор.

Эдварда проходила мимо, остановилась перед нами и вдруг сказала:

– Надеюсь господин лейтенант извинит меня за то, что я стала свидетелем той неловкой ситуации там, на лестнице. Я никогда этого больше не буду делать.

Она снова рассмеялась и не даже не посмотрела на меня.

– Эдварда, перестаньте, – сказал я.

Она называла меня «господин лейтенант», это было не к добру, и выражение лица у нее было злое. Я подумал о докторе и презрительно пожал плечами, как он бы это сделал. Она сказала:

– Но почему господин лейтенант не отправится на кухню? Ева там. Мне кажется, вам следовало бы также быть там.

После этого она с ненавистью посмотрела на меня.

Я ответил:

– А вы не слишком ли рискуете быть неправильно понятой, дорогая Эдварда?

– Нисколько.

– Вы иногда говорите так необдуманно. Сейчас вот, например, мне показалось, что вы совершенно серьезно отсылали меня на кухню, и это, конечно же недоразумение.

Я прекрасно знаю, что вы не собирались показаться невоспитанной.

Она отошла от нас на несколько шагов. Я мог заключить по ее внешнему виду, она всё время думала о том, что я сказал.

После чего она ответила, тяжело переводя дыхание:

– Тут не было вовсе никакого недоразумения, господин лейтенант, вы не ослышались, я отсылала вас на кухню.

– Ну нет, Эдварда! – в ужасе воскликнула учительница.

И я снова начал разговор про войну и про положение дел в Крыму; но мои мысли были далеко ото всего этого. Я уже больше не чувствовал себя опьяненным, только совершенно ошеломленным; почва ускользала у меня из-под ног, и я снова потерял равновесие, как это со мной, увы, не раз и раньше случалось. Я поднялся с софы и собрался уходить. Доктор остановил меня.

– Я только-что слышал хвалебную речь в ваш адрес, – сказал он.

– Хвалебную речь? От кого?

– От Эдварды. Она всё еще стоит там, в углу, и пламенным взором смотрит на вас. Я никогда этого не забуду, у нее были совершенно влюбленные глаза, и она громко заявила, что она в восхищении от вас.

– Это хорошо, – отвечал я, смеясь, – хотя в душе у меня творилась полная сумятица. Я подошел к барону, наклонился к нему, как будто я что-то хотел ему шепнуть, и когда я быть достаточно близко от него, я плюнуть ему в ухо. Он вскочил и ошеломленно уставился на меня, в недоумении от моего поступка. Позже я видел, как он докладывал Эдварде о происшедшем и как она опечалилась. Она наверняка вспомнила про свой башмак, брошенный мною в воду, про чашки и стаканы, которые я имел несчастье разбить; про все остальные преступления, совершенные мною против хорошего тона; всё это, непременно, ожило снова в ее воспоминаниях. Мне стало стыдно за самого себя, со мной было всё кончено; куда я ни обращался, я всюду встречал боязливые и удивленные взгляды, и я ускользнул из Сирилунда, ни с кем не простившись и никого не поблагодарив.