В девять часов заходит солнце. Полупрозрачный мрак ложится на землю, показываются две-три звезды, два часа спустя выплывает серп луны. Я брожу по лесу со своим ружьем и собакой, развожу огонь, и свет от моего костра проникает в глубь леса между стволами сосен. Мороза нет.

«Первая железная ночь», – говорю я, и безумная жгучая радость как-то странно потрясает меня всего, при мысли о времени и месте… Вы, люди, звери и птицы, я пью с вами за уединенную ночь в лесу, в лесу! Пью за мрак и шепот бога среди деревьев; за нежное, простое благозвучие, слышимое мной в молчании; за зеленую листву и за желтую листву! Пью за звук жизни, который я слышу; за собаку, которая, с фыркающей мордой в траве, нюхает землю! С бурной радостью пью за дикую кошку, которая вытянулась всем телом, высматривает и готовится прыгнуть на воробья во мраке! Пью за кроткую тишину в земном царстве, за звезды и за полумесяц, да и за них, и за него!..

Я встаю и прислушиваюсь. Вокруг тишина. Я снова сажусь.

Благодарение за уединенную ночь, за горы, за мрак и за шум моря. Благодарение за жизнь, за дыхание, я благодарю за это ото всего сердца! Это вечный Бог! Эта тишина, что шепчет мне на ухо, – кипучая кровь великой природы, Бог, пронизывающий мир и меня. Я вижу блестящую нить паутины при свете моего костра, я слышу плывущую по морю лодку, северное сияние ползет вверх по небу. Клянусь своей бессмертною душой, о как благодарен я за то, что я всё это вижу и чувствую!..

Тишина. Сосновая шишка глухо падает на землю. Месяц – высоко, огонь мигает на полу сгоревших поленьях и вот-вот погаснет. И поздней ночью я бреду домой.

Вторая железная ночь; такая же тишина и мягкая погода. Моя душа созерцает. Я машинально подхожу к дереву, надвигаю фуражку низко на лоб и прислоняюсь спиной к этому дереву, заложив руки за голову. Я пристально смотрю и думаю; пламя моего костра слепит мне глаза, а я этого не чувствую. Я стою в этом бесчувственном состоянии довольно-таки долго и смотрю на огонь; ноги у меня начинают подгибаться от усталости; совершенно оцепеневший я сажусь. Эзоп поднимает голову и присматривается, он слышит шаги, показывается Ева.

– Я сегодня вечером как-то особенно задумчив и печален, – говорю я.

И она от сострадания ничего на это не отвечает.

– Я люблю три вещи, – продолжаю я говорить. – Люблю сон, в котором мне раз пригрезилась любовь, люблю тебя и люблю этот клочок земли.

– А что ты больше всего любишь?

– Сон.

Опять наступает молчание.

Я шепчу:

– Я видел сегодня девушку на дороге, она шла под руку со своим возлюбленным. Девушка показала на меня глазами и едва могла удержаться от смеха, когда я проходил мимо.

– Над чем же она смеялась?

– Надо мной конечно. Почему ты об этом спрашиваешь?

– Ты ее узнал?

– Да. Я поклонился.

– А она тебя не узнала?

– Нет… Но зачем ты всё выспрашиваешь у меня? Это нехорошо с твоей стороны. Ты не заставишь меня назвать ее имя. Над чем она смеялась? Она кокетка; но над чем она смеялась? Боже мой, что же я ей сделал?

Ева отвечает:

– Это было очень неприлично с ее стороны смеяться над тобой…

– Зачем ты так говоришь, – начинаю злиться я, – она не сделала ничего плохого, она имела полное право смеяться надо мной. Замолчи, черт возьми, и оставь меня в покое, слышишь!

И Ева, перепуганная, оставляет меня в покое; я смотрю на нее и в то же самое мгновение раскаиваюсь в своих грубых словах, я падаю перед ней на колени и умоляю:

– Иди домой, Ева. Я тебя больше всего люблю; как я мог бы любить сон? Я просто пошутил, я люблю тебя. Но сейчас иди домой, я приду к тебе завтра; помни, я твой, да, не забывай этого. Покойной ночи!

И Ева идет домой.

Третья железная ночь, ночь крайней напряженности.

Хоть бы чуточку мороза! Вместо мороза неподвижная теплота после дневного солнца; ночь была, словно душное болото. Я развел свой костер…

– Временами, Ева, можно находить известного рода удовольствие в том, что тебя таскают за волосы. До такой степени извращенности может дойти человеческая душа. Тебя тащат за волосы вниз, в долину, и вверх, в гору; и если кто-нибудь спросить тебя, что тут, однако, происходит, – ты ответишь в совершенном восторге: «Меня тащат за волосы!» И если при том спросят: «Не помочь ли тебе, не освободить ли тебя?», ты ответишь: «Нет». И если спросят: «Но выдержишь ли ты это?», то ты ответишь: «Да, я это выдержу; так как я люблю руку, которая меня тащит… Знаешь ли ты, Ева, что значит надежда?

– Да, мне кажется.

– Видишь-ли, Ева, надежда это нечто удивительное, нечто ужасно странное. Ты идешь утром где-нибудь по дороге и надеешься встретиться на этой дороге с человеком, который тебе дорог. И что же, встречаешь этого человека? Нет. Почему же нет? А потому, что человек занят в это утро и находится в совершенно другом месте… Я познакомился в горах со слепым стариком, лопарем. В пятьдесят восемь лет он уже совершенно потерял зрение, и теперь ему было за семьдесят. Ему представилось, что с течением времени он видел всё лучше и лучше, выздоровление постепенно подвигалось вперед, казалось ему; если ничто не помешает, он через несколько лет будет в состоянии опять видеть солнце.

У него были еще черные волосы, но глаза у него были совершенно белые. Когда мы сидели вместе в его землянке и курили, он рассказывал обо всем, что он видел, прежде чем ослеп. Он был крепок и здоров, несмотря на потерю зрения; он не был сломлен и хранил свою надежду. Когда мне нужно было уходить, он последовал за мной из хижины и начал показывать в различных направлениях. Там – юг, говорил он, а там-север. Теперь ты пойдешь сначала в этом направлении, а когда спустишься по горе немного вниз, то свернешь в эту сторону, говорил он. Совершенно верно, отвечал я. И тут лопарь самодовольно засмеялся и сказал: вот видишь, этого я не знал, когда мне было сорок, пятьдесят лет; значить, теперь я вижу лучше, чем тогда; зрение всё улучшается и улучшается. И вот он нагнулся и снова вполз в землянку, в эту вечную землянку, его земную обитель. И он снова уселся у огня по-прежнему, полный надежды на то, что через несколько лет он будет уже в состоянии различать блеск солнца… Ева, это необыкновенно странная вещь – надежда. Например, я всё хожу теперь и надеюсь забыть про того человека, с которым мне не удалось встретиться сегодня утром на дороге.

– Как ты чудно говоришь!

– Сегодня третья железная ночь. Я обещаю тебе, Ева, стать совершенно другим человеком завтра. Оставь меня только теперь одного. Ты просто не узнаешь меня завтра, когда я приду, я буду смеяться и стану целовать тебя, красота моя. Подумай мне осталась только эта ночь, а там я стану совершенно другим человеком, еще несколько часов – и я совсем другой. Покойной ночи, Ева.

– Покойной ночи.

Я ложусь поближе к своему костру и рассматриваю пламя. Еловая шишка падает с ветки, вместе с ней падают на землю один-два сухих сучка. Глубокая ночь. Я закрываю глаза.

Через час мои чувства начинают колебаться определенным ритмом, я образую одно созвучье с великим безмолвием, одно созвучье. Я смотрю на полумесяц, он стоит в небе, словно какая белая чешуя, и мне кажется, что я его люблю; я чувствую, как я краснею. И мое сердце бьется ему навстречу в сладостном трепете. Это продолжается несколько минут. Слабое дуновение; какой-то особенный ветер долетает до меня, странное движение воздуха, что это такое? Я оглядываюсь кругом и никого не вижу. Ветер зовет меня, и моя душа покорно отзывается на зов, я чувствую себя выхваченным из обыденной связи моих мыслей, прижатым к чьей-то невидимой груди, мои глаза увлажняются, я дрожу, – Бог стоить где-нибудь по близости и смотрит на меня. Это продолжается опять несколько минут. Я поворачиваю голову, странное движение воздуха прекращается, и я вижу что-то, вроде духа, обращенного ко мне спиной, который беззвучно проходит через лес… Некоторое время я борюсь с тяжелым оцепенением, я совершенно обессилен этим возбуждением, смертельная усталость овладевает мной, и я засыпаю.

Когда я проснулся, ночь уже прошла. Ах, я долгое время бродил в мрачном настроении, весь в лихорадке, постоянно ожидая, что я заболею той или другой болезнью. Предметы неоднократно представлялись мне опрокинутыми, я на всё смотрел воспаленными глазами, глубокая печаль владела мной.

Теперь всё это прошло.