На следующее утро, когда я вышел на улицу, Эдварда уже стояла у хижины.

В течение ночи я всё взвесил и принял решение. Нет, зачем мне было дольше позволять ослеплять себя этому своенравному человеку, какой-то рыбачке, неучу; уже и так слишком долго ее имя сидело у меня в сердце и высасывало его. Довольно с меня! Мне пришло даже в голову, что я могу подойти к ней поближе только для того, чтобы показать ей свое равнодушие и посмеяться над ней. Ах, как я восхитительно посмеялся над ней вчера: после того, как она говорила в течение нескольких минут, а я преспокойно заметил ей, – Да, правда, вы что-то ведь хотели сказать мне…

Она стояла у камня. Она была в высшей степени возбуждена и хотела было бежать мне на встречу, она уже раскрыла объятия, но не сдвинулась с места и начала заламывать себе руки. Я взялся за фуражку и молча ей поклонился.

– Сегодня мне нужно от вас, Глан, только одно, – сказала она с какой-то особенной силой.

Но я не двинулся с места из-за того только, чтобы слышать, что она хотела сказать. – Я слышала, вы были у кузнеца. Это было вчера вечером. Ева была дома одна.

Я пришел в величайшее изумление и отвечал:

– От кого это вы получили такие сведения?

– Я не шпионю, – воскликнула она – мне рассказал отец. Когда я вчера вечером, промокшая насквозь, вернулась домой, отец сказал, – Ты нынче позволила себе издеваться над бароном. – Вовсе нет, – отвечала я. – Где ты сейчас была? – продолжал спрашивать он. Я отвечала, – У Глана. Тогда отец рассказал мне об этом.

Я ответил:

– И что с того? Я скажу вам большею Ева бывала даже здесь.

– В хижине?

– Много раз. Если вы позволяете себе вмешиваться в мои дела, я не хочу от вас отставать. Я предлагал вам вчера вариант с доктором; вы подумали об этом? Принц из него правда так себе.

Гнев зажегся в ее глазах.

– Знаете, что, – сказала она покраснев. – Да, он в разы лучше вас, он может находиться в доме, не разбивая чашек и стаканов, он не выбрасывает мои башмаки. Да. Он умеет обходиться с людьми, но вы смешны, мне стыдно за вас, вы невыносимы, понимаете ли вы это!

Ее слова задели меня за живое, я наклонил голову и отвечал:

– Вы совершенно правы, что я уже разучился обходиться с людьми. Будьте сострадательны; вам не понять меня, я же живу в лесу, это для меня наслаждение. Здесь, в моем уединении, никто не страдает от того, что я такой, какой я есть; но, когда я начинаю контактировать с другими, я должен употребить все свои усилия для того, чтобы вести себя должным образом. За последние два года я так мало бывал в обществе людей.

– Каждую минуту от вас приходится ожидать какой-нибудь нелепой выходки, – продолжала она. – В конце концов становится утомительным иметь с вами дело.

Какие это были жестокие слова! Какая-то особенная горькая боль пронизала меня, я почти отшатнулся перед напором ее горячности. Однако Эдварда еще не закончила, она добавила:

– Может, Ева и захочет иметь с вами дело. Жаль только, что она замужем.

– Что вы говорите? Ева замужем? – спросил я

– Да, замужем.

– Кто же ее муж?

– Вы должны его прекрасно знать. Муж Евы – кузнец.

– Разве она не его дочь?

– Нет, она ему жена. Уж не думаете ли вы, что это я вам лгу?

Я ничего подобного не думал, просто меня это очень сильно поразило.

– Вы, однако, удачно выбрали, – язвительно проговорила Эдварда.

Меня стала пробирать гневная дрожь, и я сказал:

– Вам то что с того! Возьмите доктора, послушайтесь дружеского совета; ведь ваш принц – барон не более, как престарелый дурак.

И я наговорил про барона всякой чепухи: преувеличил его возраст; сказал, что он плешивый, что он почти совершенно ослеп; я заявил также, что он носить запонки с короной только для того, чтобы похвастаться своим дворянским происхождением.

– Я, впрочем, не имел особого желания познакомиться с ним, – добавил я. – В нем нет ничего выдающегося, ему недостаёт характерных черт, он ничего собой не представляет.

– Нет, представляет, представляет! – воскликнула она, и голос у нее прервался от гнева. – Он представляет собой нечто гораздо большее, чем ты это, дикарь, думаешь. Но подожди только, о-о, он с тобой поговорит, я его об этом попрошу. Ты не веришь, что я его люблю, но ты увидишь, что ты ошибаешься; я выхожу за него замуж, буду думать о нем день и ночь. Помни же, что я говорю: я люблю его. Пусть только Ева придет, ха-ха, Боже мой, хотя пусть приходит, это для меня совершенно безразлично. Да, мне нужно уходить отсюда прочь…

Она пошла от хижины вниз, по тропинке, сделала несколько маленьких поспешных шагов, обернулась, всё еще с мертвенной бледностью на лице, и простонала:

– Слышишь, никогда больше не попадайся мне на глаза.