На милю вниз под собой я вижу море. Идет дождь, а я в горах, нависшая скала защищает меня от дождя. Я курю свою носогрейку, курю трубку за трубкой, и всякий раз, как я закуриваю, табак ползет маленькими раскаленными червячками из золы. Точно также мысли кишат у меня в голове. На земле, передо мной, лежит разоренное гнездо; всё оно сплетено из сухих веточек. И душа моя, как это гнездо.

Я помню каждый мельчайший пустяк из пережитого мною в этот последний и предыдущий день. Н-да-а, по дурной пошел я дороге… Я сижу здесь в горах, и море, и воздух шумят; какое-то ужасное кипение и жалобный вой раздается у меня в ушах от ветра и непогоды. Далеко в открытом море виднеются каботажные суда и яхты с зарифленными парусами, на палубе у них – народ; этим людям нужно куда-нибудь, и, Бог знает, куда попадут все эти жизни, думаю я. Море, пенясь, вздымается в воздух и движется, движется; словно оно населено громадными, дикими призраками, которые сталкиваются телами и рычат друг на друга; нет, это какое-то торжество справляют десять тысяч визжащих дьяволов, они прячут головы в плечи и рыскают всюду кругом, до-бела стегая море концами своих крыльев. Далеко, далеко в море лежит подводная шхера, белый водяной встает с этой шхеры и отряхивает свою голову над получившим течь кораблем, который ветром относить в открытое море, н-да, в открытое море, туда, в пустынное море…

Я радуюсь тому, что я один, что никто не может видеть моих глаз; я доверчиво прислоняюсь к скале и знаю, что никто не стоит и не смотрит на меня сзади. Птица проносится над вершиной с надорванным криком, в то же самое мгновенье недалеко от меня каменная глыба отрывается от скалы и катится вниз к морю. И я продолжаю там тихо сидеть некоторое время, мной овладевает спокойствие, теплое ощущение уюта поднимается во мне при мысли, что я могу так спокойно сидеть в этом укромном уголке, между тем как там, снаружи, не переставая, идет дождь. Я застегнул свою куртку и благодарил Бога за то, что у меня теплая одежда. Прошло еще некоторое время. Я заснул. За полдень, я отправился домой, дождь еще не перестал. Вдруг я повстречал нечто необыкновенное! Эдварда стояла передо мной на тропинке. Она насквозь промокла, как будто долго была снаружи, под дождем, но она улыбалась.

«Ну-ну»! – тотчас же подумал я, и злоба овладела мной, я бешено сжал пальцами ружье и так и шел к ней на встречу, не обращая внимания на ее улыбку.

– Здравствуйте! – прокричала она первая.

Я подошел к ней еще на несколько шагов ближе, и ответил:

– Привет и вам, прекрасная дева!

Она явно была удивлена моим шутливым тоном. Ах, я и сам не знал, что говорил. Она робко улыбнулась и спросила:

– Вы были в горах сегодня? Как вы промокли! У меня есть здесь платок, если хотите, возьмите его себе, мне он не нужен…

– Платок? – спросил я и от злобы и удивления стиснул зубы. – А у меня есть куртка, хотите взять ее? Мне она не нужна, мне хотелось кому-нибудь отдать ее, так что вы преспокойно можете взять ее. Жена какого-нибудь рыбака с радостью возьмет ее.

Я видел, что она напряженно старалась понять, что я хотел этим сказать; она слушала меня с открытым ртом и как-то сразу растеряла всю свою красоту и привлекательность. Она стояла с платком в руках, это был белый шелковый платок, она сняла его у себя с шеи. Я тоже стащил свою куртку.

– Ради Бога, наденьте ее опять! – воскликнула она. – Зачем вы это делаете? Неужели вы так на меня злы? Нет, Боже мой, наденьте же ее опять, а то вы насквозь промокнете.

Я надел куртку.

– Куда это вы направляетесь? – глухо спросил я.

– Так, никуда…

– Куда вы дели барона? – продолжал допытываться я. – В такую погоду граф, конечно, не может быть на море…

– Глан, я хотела только кое-что сказать вам…

Я прервал ее:

Осмелюсь просить вас засвидетельствовать герцогу мое почтение.

Мы посмотрели друг на друга. Я был готов без конца прерывать ее, как только она откроет рот. Наконец, страдальческое выражение проскользнуло по ее лицу, я отвернулся и сказал:

– Откровенно говоря, советую вам отпустить принца на все четыре стороны, Эдварда. Он не годится вам в мужья. Уверяю вас, в эти последние дни он всё ходит и размышляет, жениться ему на вас или нет, а этого вы вовсе не заслужили.

– Нет, не будем об этом говорить, хорошо? Глан, я думала о вас, я пришла к вам…

Я пожал плечами и продолжал:

– Вместо этого я предлагаю вам доктора. В чем вы его можете упрекнуть? Мужчина в расцвете лет, умница. Подумайте об этом.

– Послушайте меня хоть минутку…

– Моя собака, Эзоп, ждет меня в хижине.

Я снял фуражку, поклонился ей и снова сказал:

– Привет вам, прекрасная дева.

С этими словами я пошел прочь.

Она закричала:

– Нет, не разрывай моего сердца на части. Я пришла к тебе сегодня, подстерегала здесь тебя, и я улыбалась, когда ты пришел. Вчера я чуть с ума не сошла оттого, что всё время думала об одной вещи; комната ходила передо мной кругом, и я всё думала о тебе. Сегодня я сидела у себя, кто-то вошел; я не посмотрела, но знала, кто это.

– Вчера я греб целые пол фьердинга, – сказал он.

– Неужели вы не устали? – спросила я.

– Ах, конечно, очень усталь; и у меня на руках образовались волдыри —, сказал он мне в ответ, и он был очень этим огорчен.

Я подумала: «Вот чем он теперь огорчен»!

Некоторое время спустя он сказал:

– Сегодня ночью я слышаль шепот под моими окнами, это ваша горничная была занята интимной беседой с кем-то из ваших приказчиков.

– Да, они намереваются вступить в брак, – сказала я.

– Да, но ведь это было в два часа!

– Так что же? – спросила я и сказала немного спустя, – Ночь принадлежит им.

Тут он передвинул на носу свои золотые очки и заметил:

– Но неправда ли, разве, по-вашему, это прилично, так поздно ночью?

Я всё не поднимала глаз, и мы так просидели минуть десять.

– Не принести ли вам шаль? – спросил он.

– Нет, благодарю, – отвечала я.

– Кто же завладеет вашей маленькой ручкой? – сказал он.

Я не отвечала, мои мысли были совсем в другом месте.

Он положил мне на колени маленькую коробочку, я открыла и нашла в ней булавку, на булавке была корона, и я в ней насчитала десять камней… Глан, булавка у меня здесь, хочешь ее посмотреть?

– Ну, так что же мне с ней делать, спросила я. – А вы возьмите ее себе, – отвечал он. Но я протянула ему булавку обратно и сказала:

– Оставьте меня в покое, я думаю о другом человеке.

– Кто этот другой? – спросил он.

– Один охотник, – отвечала я; он дал мне на память только два прекрасных пера; но возьмите же обратно вашу булавку.

Но он не хотел брать булавки обратно. Я в первый раз взглянула на него, глаза у него так и пронизывали.

– Я не возьму булавки обратно, делайте с ней, что хотите – сказал он.

Я встала, положила булавку себе под каблук и наступила на нее. Это было сегодня утром… Четыре часа я всё ходила и ждала; после обеда я отправилась из дома. Он встретился со мной на дороге.

– Куда это вы? – спросил он.

– К Глану, – отвечала я.

С часу ждала я здесь, я стояла у дерева и видела, как ты пришел; ты был, как какой-то бог. Я любила весь твой образ, твою бороду и твои плечи, всё в тебе я любила… Ты сгораешь нетерпением, ты хочешь уйти, просто уйти, я для тебя не существую, ты не смотришь на меня…

Я всё стоял. Когда она умолкла, я снова пошел… Отчаяние лишило меня последних сил, сердце мое окаменело.

– Да, правда, – сказал я и опять остановился. – Вы что-то ведь хотели сказать мне?

– Я хотела вам что-то сказать? – Да, но я уже сказала; вы не слышали? Нет, больше ничего, ничего мне не остается вам сказать…

Голос у нее странно дрожал, но это меня не трогало.