Первый день в лесу. Я был уставший, но очень счастливый.

«Добро пожаловать! – думал я. – Мой милый лес, мое жилище, божья благодать».

Я то и дело останавливался, поворачивался во все стороны и со слезами на глазах называл по имени птиц, деревья, камни, траву и муравьев. Около полудня я выплыл в море, пристал к маленькому островку, к какой-то скале, перед входом в гавань. Там росли лиловые цветы с длинными стеблями, достигавшими мне до колен, я бродил среди странных растений, кустов малины, шероховатого волосенца; там не было никаких животных, и, быть может, человек там даже никогда не бывал. Море нежно пенилось у берега и окутывало меня пеленою шума; далеко в открытом море с криками летали всевозможные прибрежные птицы. Море окружало меня со всех сторон, словно обнимая. Благословенны будьте жизнь, земля и небо, благословенны будьте мои враги, я был бы в этот миг милостив со своим злейшим врагом и завязал бы ему ремень у его обуви… Громкая матросская песня донеслась до меня с одной из яхт господина Мака, и всё внутри меня наполнилось солнечным блеском при этих знакомых звуках. Я погреб к пристани, прошел мимо хижин рыбаков и отправился домой. День прошел, я принялся за ужин, разделив свою трапезу с Эзопом. Затем усталость овладела мной, и я заснул.

Динь, динь! Что это – колокольчики звенят? Несколько миль дальше в море стоит гора. Я творю две молитвы, одну за собаку и другую за себя самого, и мы входим внутрь горы. Ворота запираются за нами, я вздрагиваю и просыпаюсь.

Огненно-красное небо, солнце стоит и попирает землю перед моими глазами; ночь; горизонт дрожит от света. Эзоп и я входим в тень. Кругом тихо. Нет, нам не хочется больше спать, говорю я Эзопу, мы пойдем на охоту сегодня утром, красное солнце светит нам, мы не внутри горы… Взволнованный, но всё еще слабый, я чувствую, что кто-то целует меня. Я осматриваюсь, никого нет. Что-то зашуршало в траве; быть может, это лист упал на землю; быть может, это чьи-то шаги.

Какой-то трепет проносится по лесу; может, это дыхание Изелины, думаю я. В этих лесах бродила Изелина, здесь она отвечала на мольбы охотников в желтых сапогах и зеленых мантиях. Она жила в своей усадьбе, полмили отсюда; она сидела у своего окна, и слушала, как со всех сторон из леса раздавались звуки охотничьего рога. Здесь водились олени, волки, медведи; было много охотников, и она росла у них на глазах, и каждый из них дожидался встречи с ней. Один видел ее глаза, другой слышал ее голос. А один дерзкий юноша просверлил отверстие в стене комнаты Изелины, и ему удалось увидеть ее белый бархатистый живот. Когда ей исполнился двенадцатый год, пришел Дундас. Он был шотландец, торговал рыбой и владел множеством кораблей. У него был один сын. Когда Изелине исполнилось шестнадцать лет, она в первый раз увидела молодого Дундаса. Он стал ее первой любовью…

И такие мысли овладели мной, голова у меня стала тяжелой, я закрыл глаза и снова почувствовал поцелуй Изелины.

– Изелина, ты здесь, возлюбленная моя? – говорю я, – и Дидерик стоит вместе с тобой деревом?… Но голова тяжелеет всё больше, и больше, и я плыву по волнам сна.

Динь, Динь! Слышится чей-то голос. Это Изелина:

– Спи, спи! Я расскажу тебе о моей любви, пока ты спишь, я расскажу тебе о моей первой ночи. Мне помнится, я забыла запереть у себя дверь; мне было шестнадцать лет, было весеннее время и дул теплый ветер. Дундас явился неожиданно. Я встретила его утром, перед тем, как ему идти на охоту; ему было двадцать пять лет, и он вернулся из дальних странствий, он гулял рядом со мной по саду, и когда он коснулся меня своей рукой, я полюбила его. У него на лбу появились два красных пятна, и мне хотелось поцеловать эти пятна. Вечером, когда настало время ему вернуться с охоты, я искала его в саду, и так я боялась, что вдруг опять увижу его! Я потихоньку называла его имя, а сама боялась, что вдруг он услышит! И вот он вышел из-за кустов и прошептал: сегодня ночью, в час!

Затем он исчез.

Сегодня ночью, в час, повторила я самой себе, что он хотел этим сказать? Я ничего не понимаю. Он, наверное, хотел сказать, что он должен уехать сегодня ночью, в час; но какое мне дело до того, что он уезжает. Так-то вот я забыла запереть у себя дверь…

Ровно в час он вошел.

– Я что забыла запереть дверь? – спросила я.

– Я запру, – ответил он.

Я так боялась шума его огромных сапог.

Смотри, не разбуди никого! – сказала я.

Я также боялась за скрипучий стул, и я сказала: нет, нет, не садись, на стул, он скрипит!

– Так мне сесть к тебе на постель? спросил он.

– Да, сказала я.

Но это я сказала потому только, что стул скрипел.

Мы уселись на моей постели. Я отодвинулась, он подвинулся ко мне. Я посмотрела вниз.

– Ты озябла, – сказал он и взял меня за руку.

Немного спустя он сказал:

– Как ты озябла!

И обнял меня.

Мне стало тепло от его рук. Мы посидели так немножко.

Прокукарекал петух.

– Ты слышала, – сказал он, – петух кукарекает, уже скоро утро.

И он сильнее сжал меня, и у меня захватило дух.

Я снова увидела два лихорадочно-красных пятна у него на лбу, и я хотела встать. Но он посадил меня опять, я поцеловала два милых пятна и закрыла глаза.

И вот наступил день, было уже утро. Я проснулась и не узнавала стен у себя в комнате, я встала и не узнавала своих собственных маленьких башмаков, что-то изменилось во мне. Я ничего не помнила кроме того, что я забыла запереть у себя дверь. Пришла моя тетушка.

– Ты не полила цветы, – сказала она.

– Я забыла про цветы.

– Ты измяла свое платье, – продолжала она.

– Как это я могла измять платье? – подумала я.

К калитке подъехал экипаж.

– И ты не накормила свою кошку.

Но я забыла про свои цветы, про платье и про кошку и спросила:

– Что это Дундас остановился у дома? Попроси его прийти ко мне тотчас же, я его жду, что такое… что такое…

И я подумала про себя: интересно запрет он опять дверь на ключ, когда придет?

Он постучал.

Я открыла ему, и сама заперла дверь на ключ, чтобы оказать ему маленькую услугу.

– Изелина! – воскликнул он и поцеловал меня в губы.

– Я не посылала за тобой, – шепотом проговорила я.

– Не посылала? – переспросил он.

У меня опять захватило дух, и я ответила:

– Нет, я посылала за тобой, мне так ужасно опять захотелось увидеть тебя. Побудь немножко здесь.

И я закрыла глаза.

Он не выпускал меня из объятий, я опустилась и спряталась у него на груди.

– Мне кажется, опять поют петухи? – сказал он и стал прислушиваться.

Но я прервала его как можно скорее и ответила:

– Нет, как ты мог подумать, что опять кукарекают петухи.

Он поцеловал меня в грудь.

– Это только курица закудахтала, – сказала я в последнее мгновение.

– Подожди немножко, я запру дверь, – сказал он и хотел встать.

Я удержала его и прошептала:

– Она заперта…

И вот снова наступил вечер, и Дундас уехал. Точно какое-то золото струилось во мне. Я стала перед зеркалом, и два влюбленных глаза смотрели прямо на меня; что-то шевельнулось во мне при моем взгляде, и струйки, струйки забегали вокруг моего сердца. Боже мой, я никогда не смотрела на саму себя такими глазами, и я поцеловала свои собственные губы в зеркале…

Но вот я рассказала тебе о моей первой ночи, и о дне, и о вечере после нее. Как-нибудь в другой раз я расскажу тебе об охотнике Херлуфсене. Его я также любила, он жил в миле отсюда, на острове, вон видишь там, и я сама приплывала к нему в тихие летние ночи. Я расскажу тебе также и о Стамере. Он был священником, я любила его. Я люблю всех.

Сквозь сон я слышу кукареканье петуха.

– Ты слышала, Изелина, и нам также пропел петух! – радостно восклицаю я и протягиваю руки. Я просыпаюсь.

Эзоп уже на ногах.

– Прочь! – говорю я в жгучей тревоге и осматриваюсь кругом; здесь нет никого, никого нет здесь!

Разгоряченный и в сильном возбуждении, я иду домой. У хижины стоит женщина, это Ева. У ней вязка в руках, и ей нужно в лес, за дровами. Утро жизни отражается на молодой девушке, грудь у нее вздымается, солнце золотит ее.

– Вы не поверите… – лепечет она.

– Чему я не поверю, Ева?

– Я пришла сюда вовсе не затем, чтобы с вами встретиться, я просто шла мимо…

И ее лицо вспыхивает от румянца.