Как я потом раскаивался в этом безумном выстреле. Всё это, вместе взятое, не стоило того, ни чему не помогло и лишь привязало меня только к хижине на много недель. Во время одного из своих визитов, доктор заговорил об Эдварде. Я слышал ее имя, слышал, что она сказала, что сделала, и это не имело уже для меня какого-нибудь особенного значения; как будто говорили о чем-то далеком, совершенно постороннем.

«Как скоро всё забывается!» – думал я с удивлением.

– Ну, а что вы сами думаете об Эдварде, позвольте вас спросить?

– Правду сказать, я не думал о ней уже много недель.

– Постойте, мне представляется, что что-то было между вами, вы так часто бывали вместе, вы были во время прогулки на острове всё время рядом. Но, если вы не хотите, не отвечайте, вы нисколько не обязаны давать мне объяснения, если вам угодно давайте поговорим о чем-нибудь другом.

– Как быстро моя нога заживет, и я начну ходить?

Оставшись один, я продолжал думать о том, что я сказал. Почему я в глубине души боялся дать доктору прямой ответ? Какое мне было дело до Эдварды? Я давно забыл о ней.

Позже, еще как-то раз зашел разговор про Эдварду, и я опять прервал доктора. Бог знает, что я боялся услышать.

– Зачем вы меня прерываете? – спросил он. – Или для вас совершенно невыносимо слышать ее имя от меня?

– Скажите мне, – спросил я: какое ваше собственное мнение о Эдварде? Мне это интересно знать.

Он посмотрел недоверчиво на меня.

– Мое собственное мнение?

– Вы, может быть хотите сообщить мне новости; быть может вы сделали предложение и получили согласие? Могу вас поздравить? Нет? Ну, кто бы мог подумать.

– Так вот чего вы боялись!

– Боялся, милейший доктор?

– Нет, я не делал предложения и не получал согласия, – сказал он: может быть, с вами это случится. Эдварду не сосватаешь, она сама выбирает, кого ей вздумается. Вы думаете, это деревенская девушка? Вы встретились с ней здесь на далеком севере Норвегии и сами могли убедиться, что это не так. Сам отец не может сладить с ней; она как будто повинуется ему, но в действительности сама им помыкает. Она говорит, что у вас звериный взгляд.

– Вы ошибаетесь, это кто-то другой говорил, что у меня звериный взгляд.

– Другой? Кто же другой?

– Я этого не знаю. Одна из ее подруг. Нет, это не Эдварда говорила. Впрочем, погодите; может быть, действительно, это и Эдварда…

– Когда вы смотрите на нее, это производит на нее какое-то гипнотическое действие, так говорила она. Но вы думаете, станете вы от этого хоть на волосок ближе к ней? Едва ли. Смотрите только на нее, не щадите своих глаз; но стоить лишь ей заметить, что она для вас не существует, она скажет самой себе: вон там стоит теперь этот человек, смотрит на меня и думает, что выиграл игру! И одним взглядом или холодным словом она удалить вас за версту. Вы думаете, я ее не знаю! Ну, сколько ей, по-вашему, лет?

– Она родилась в тридцать восьмом?

– Неправда. Я ради шутки справился об этом. Ей двадцать лет, хотя, впрочем, она прекрасно могла бы сойти за пятнадцатилетнюю. Нельзя сказать, чтобы она была счастлива; в ее маленькой головке происходит вечная борьба. Когда она стоит и смотрит на горы и на море, и около ее губ образуются страдальческие складки, тогда она несчастна; но она слишком горда и упряма, чтобы плакать. Она довольно-таки сумасбродна, но у нее пылкая фантазия и она ждет принца. Что это была за история с пресловутыми пятью талерами, которые вы должны были дать на чай?

– Просто шутка. Это пустяки…

– Это также имело свое значение. Она проделала нечто подобное раз и со мной. Тому уже с год. Мы были на палубе почтового парохода, когда он стоял здесь. Шел дождь и было холодно. Какая-то женщина с маленьким ребенком сидела на палубе. Эдварда спросила у нее: «Вы не замерзли?» Женщина ответила, что замерзла. «Почему же вы не спуститесь в каюту?» – спросила Эдварда. «У меня место на палубе», – ответила женщина. Эдварда посмотрела на меня. – У женщины место только на палубе, – сказала она. – Что же тут поделаешь? – ответил я про себя, но я понял взгляд Эдварды. Я не родился богатым человеком, я вышел в люди из нищеты и веду счет деньгам, которые трачу.

Я отошел от женщины и подумал: «Если нужно за нее заплатить, пусть платит сама Эдварда, у нее и у ее отца состояние побольше моего».

И Эдварда преспокойно заплатила сама. В этом отношении она великодушна; никто не скажет, что у нее нет сердца. Но так верно, как я вот здесь сижу, она ждала, что я заплачу за место в каюте для женщины и ребенка, я видел это по ее глазам. Так что же дальше? Женщина встала и поблагодарила за такую значительную помощь.

– Не меня благодари, а вон того господина, – ответила Эдварда и преспокойно показала на меня.

Как вам такое? Слышу, женщина благодарит также меня, а я ничего не могу на это ответить, я должен оставить это так, как есть.

Вы видите, это один маленький эпизод, но я мог бы рассказать о многих других. А что касается этих пяти талеров гребцу, так она сама дала парню эти деньги. Если бы вы это сделали, она бросилась бы вам на шею; вы оказались бы знатной особой за то, что выкинули такую плоскую несуразную штуку из-за стоптанного башмака; это было бы в ее духе, она раньше мечтала об этом. А так как вы этого не сделали, она это сделала сама от вашего имени. Вот она какая, вздорная и расчетливая одновременно.

– Неужели никто не может совладать с нею? – спросил я.

– Ее следовало бы воспитывать строже, – отвечал доктор уклончиво. – Очень скверно, что ей постоянно предоставляют свободу действий; она может делать всё, что ей угодно, и одерживать столько побед, сколько ей захочется. Ею заняты, к ней не выказывают равнодушия; всегда есть кто-нибудь под рукой, на ком она может испытать свои чары. Обратили вы внимание на то, как я с ней обращаюсь? Как со школьницей, как с маленькой девочкой, я руковожу ею, исправляю ее речь, прислушиваюсь к ней и ставлю ее в затруднительные положения. Вы думаете, она не понимает этого? Ах, она горда и упряма, это всегда задевает ее за живое; но она также слишком горда для того, чтобы признать это. Но так ей и надо. Когда вы явились, я уже целый год держал ее в руках, влияние начало сказываться, она плакала от боли и досады, она стала сравнительно сносным человеком. Но вот явились вы, и всё было уничтожено. Так и будет продолжаться бесконечно: один оставляет ее, другой берет ее снова; за вами придет, вероятно, третий, кто знает.

«Ого, у доктора есть повод для мести», – подумал я и сказал:

– Скажите мне еще, доктор, зачем вы рассказали мне всё это?

– В довершение всего, она пламенна, как вулкан, – продолжал он, не обращая внимания на мой вопрос. – Вы спрашивали, неужели никто не может совладать с нею. Конечно, может, почему же нет? Она ждет своего принца, но он еще не явился; она всё разочаровывается, она думала, что вы принц, в особенности благодаря вашему звериному взгляду, ха-ха. Послушайте, лейтенант, вам во всяком случае следовало бы захватить с собой мундир, он сделал бы свое дело теперь. Я видел, как она ломала руки в ожидании того, кто должен был прийти и взять ее, увезти ее отсюда, властвовать над ее телом и душой. Да. Но он должен явиться извне, вынырнуть в один прекрасный день, как совершенно особенное существо. У меня есть предчувствие, что господин Мак путешествует не просто так, за этим что-то кроется. Как-то уже и раньше господин Мак отправлялся в путешествие, и когда он вернулся, его сопровождал какой-то господин.

– Его сопровождал господин?

– Но, увы, он тоже не подошел, – сказал доктор с горькой усмешкой. Это был человек моих лет, он хромал так же, как я. То был не принц.

– А куда он уехал? – спросил я и пристально посмотрел на доктора.

– Куда он уехал? Отсюда? Этого не знаю, – отвечал он, смутившись. – Ну, мы слишком заболтались. Через неделю ваша нога заживет, и вы начнете ходить. До свиданья.