Я пришел, как всегда, с рыбной ловли и явился на «бал» с ружьем и охотничьей сумкой, я только надел свою лучшую кожаную куртку. Было уже поздно, когда я подходил к Сирилунду; я слышал, что в доме танцевали; немного спустя раздались возгласы:

– Охотник пришел, лейтенант.

Несколько молодых людей окружили меня, прося показать мою добычу: я застрелил пару морских птиц и поймал несколько вохн. Эдварда встретила меня с приветливой улыбкой, она натанцевалась, лицо у нее раскраснелось.

– Первый танец со мной! – сказала она.

И мы стали танцевать. Мои большие сапоги производили много шума, я сам слышал этот шум и решил не танцевать больше, я даже поцарапал крашеный пол. Как я радовался, что не наделал еще чего-нибудь похуже!

Приказчики господина Мака были все на одно лицо и танцевали основательно и серьезно; доктор принимал горячее участие в их танцах. Кроме этих мужчин, было там еще четверо совершенно молодых людей, сыновья первых лиц при главной церкви, пробста и окружного врача. С ними пришел также незнакомый торговый агент, он выделялся своим красивым голосом и напевал в такт с музыкой; временами он сменял дам у рояля.

Я уже не помню, как прошли первые часы, но я помню почти всё из последней части вечера. Багряное солнце светило всё время в окна, и морские птицы спали. Нас угощали вином и пирожками, мы громко говорили и пели, смех Эдварды весело и беззаботно раздавался по комнатам. Но почему она ни слова больше не говорила со мной? Я приблизился к тому месту, где она сидела, и хотел было сказать ей какую-нибудь любезность, какую я только мог; на ней было черное платье; это, может, было ее платье, сшитое для конфирмации, и оно стало слишком коротко, но оно всё равно очень шло ей, и мне хотелось сказать ей это.

– Как это черное платье… – начал я.

Но она встала, взяла за талию одну из своих подруг и ушла с ней. Это повторялось дважды. Прекрасно, думал я, что же с этим поделаешь? Но почему стоит она тогда у окна и грустно смотрит мне вслед, когда я ее покидаю?

Ну, довольно об этом!

Какая-то дама пригласила меня танцевать. Эдварда сидела по близости, и я громко ответил:

– Нет, я уже ухожу.

Эдварда бросила вопросительный взгляд на меня и сказала:

– Уходите? Ах, нет, вы не уйдете.

Я остолбенел и чувствовал, как закусил губы. Я встал.

– Мне кажется, Эдварда, что вы сказали это не спроста, – заметил я мрачно и сделал несколько шагов по направлению к двери.

Доктор встал у меня на пути, вскоре поспешно подошла сама Эдварда.

– Вы меня не поняли, – сказала она горячо. – Я хотела сказать, что вы уйдете, надеюсь, последним, самым последним. Да, кроме того, всего только час… Послушайте, – прибавила она, и глаза у нее заблестели, – вы дали нашему гребцу пять талеров за то, что он спас от потопления мой башмак. Это слишком высокая цена. – И она сердечно засмеялась и повернулась кругом, обращаясь ко всем.

Я стоял с открытым ртом, обезоруженный и сбитый с толку.

– Вам угодно шутить, – сказал я. – Я вовсе не давал вашему гребцу никаких пяти талеров.

– Вот как, вы не давали? – Она открыла дверь в кухню и позвала парня. – Ты помнишь нашу поездку на Корхольмы, Яков? Ты ведь спас мой башмак, упавший в воду?

– Да, – отвечал Яков.

Ты получил пять талеров за то, что ты спас башмак?

– Да, вы мне дали…

– Хорошо. Можешь уходить.

«Чего она хочет доказать этой выходкой? – подумал я. – Пристыдить меня? Это ей не удастся, она не заставит меня покраснеть».

Я сказал громко и ясно:

– Я должен довести до всеобщего сведения, что это или недоразумение, или ложь. Мне никогда не приходило в голову давать гребцу за ваш башмак пять талеров; может, я должен был сделать это, но до сих пор этого не случилось.

– А теперь будем продолжать танцы, – сказала она, – как будто не слышала того, что я говорил. – Почему мы не танцуем?

«Она должна объясниться относительно этой ситуации», – сказал я сам себе.

И стал искать случая завязать с ней разговор.

Она ушла в соседнюю комнату, и я последовал за ней.

– Ваше здоровье! – сказал я и хотел с ней чокнуться.

– Мой стакан пуст, – коротко отвечала она.

Хотя ее стакан стоял нетронутым перед ней.

– Я полагаю, что это ваш стакан?

– Нет, это не мой, – сказала она и с занятым видом повернулась к своему соседу.

– В таком случае извините, – сказал я.

Многие из гостей обратили внимание на эту выходку.

Сердце во мне заклокотало; и я сказал, задетый за живое:

– Но вы всё-таки обязаны объясниться.

Она встала, взяла меня за обе руки и сказала умоляющим голосом:

– Пожалуйста, не сегодня, не теперь. Мне так грустно. Боже, как вы на меня смотрите! А ведь когда-то мы были друзьями…

Окончательно сраженный, я развернулся и снова пошел к танцующим.

Немного спустя, пришла также и Эдварда, она села у рояля, за которым сидел торговый агент и играл какой-то танец, на ее лице в это мгновение выражалась затаенная печаль.

– Я никогда не училась играть, – сказала она и посмотрела на меня потемневшим взором. – Ах, если бы я умела.

На это я ничего не мог ответить. Но мое сердце снова рвалось к ней, и я спросил:

– Почему это вдруг вы стали так печальны, Эдварда? Если бы вы знали, как я страдаю от этого.

– Не знаю, почему, – отвечала та. – Быть может, от всего, вместе взятого. Ах, если бы эти люди сейчас же все ушли, все один за другим. Нет, не вы; помните, вы должны быть последним.

И снова я ожил при этих словах, и мои глаза заметили свет в наполненной солнцем комнате. Дочь пробста подошла ко мне и стала со мной разговаривать, мне хотелось, чтоб она была далеко, далеко от меня, и я отвечал ей односложно. Я нарочно не смотрел на нее, так как это она говорила о моем зверином взгляде.

Она обратилась к Эдварде и стала ей рассказывать, как однажды за границей – думаю, это было в Риге, – ее преследовал на улице какой-то господин.

– Он шел сзади меня несколько кварталов и улыбался мне, – говорила она.

– Возможно он был слеп? – воскликнул я, чтобы доставить удовольствие Эдварде. Молодая дама сразу поняла мой грубый намек и отвечала:

– Да, конечно, это должно было быть так, раз он вздумал преследовать такую старую и отвратительную особу, как я.

Но я не добился от Эдварды благодарности, она увлекла подругу с собой, они шептались и качали головами. С этого мгновения я был снова предоставлен самому себе. Прошел еще час, морские птицы стали просыпаться там, на шхерах; их крик доносился к нам через открытые окна. Порыв радости пронесся во мне, когда я услышал эти первые птичьи крики, и меня потянуло туда, к шхерам…

Доктор снова пришел в хорошее настроение и обращал на себя всеобщее внимание; дамы всё время вертелись около него.

«Это он что ли мой соперник?» – подумал я, и подумал также об его хромой ноге и о всей его жалкой фигуре.

У него появилось новое остроумное выражение, он говорил: «смерть, возьми!». И всякий раз, как он употреблял это странное проклятие, я громко смеялся. Среди моих душевных терзаний мне вздумалось продемонстрировать благосклонное отношение к этому человеку только потому, что он был моим соперником. Доктор постоянно был у меня на первом плане, я кричал: «Слушайте же, что говорит доктор!». И заставлял себя громко смеяться его глупым историям.

– Я люблю этот мир, – говорил доктор, – я цепляюсь руками и ногами за жизнь. И когда я, наконец, умру, надеюсь получить место в вечности, как раз над Лондоном или Парижем, чтобы можно было всё время, всё время слышать шум людского канкана.

– Великолепно! – воскликнул я и закашлялся от смеха.

Эдварда также, казалось, пришла в восторг от этого намерения доктора.

Когда гости начали уходить, я спрятался в соседней маленькой комнате и стал ждать. До меня долетало с лестницы одно за другим: «до свидания!».

Доктор также простился и ушел. Немного спустя замерли все голоса.

Сердце у меня сильно билось в ожидании.

Эдварда вернулась назад. Увидев меня, она остановилась, изумленная, на одно мгновение, затем сказала, смеясь:

– Ах да, вы здесь! С вашей стороны было очень мило остаться до самого конца. А я смертельно устала.

Я ответил:

– Да, теперь вам нужно отдохнуть. Надеюсь, Эдварда, ваше дурное расположение духа прошло. Вы незадолго перед тем были так печальны, и это мучило меня.

– Всё пройдет, когда я посплю.

Мне больше было нечего прибавить; и я направился к выходу.

– Да, благодарю за сегодняшний вечер, – сказала она и протянула руку.

И когда она захотела проводить также и меня в переднюю, я пытался протестовать. – Не стоит, – сказал я, – не беспокойтесь, я прекрасно справлюсь сам.

Но она всё-таки проводила меня.

Она стояла в передней и терпеливо дожидалась, пока я найду свою фуражку, ружье и сумку. В углу стояла трость, я тотчас ее заметил, когда я повнимательнее всмотрелся в нее, то поняла, что это была трость доктора. Когда она заметила направление моего взгляда, она покраснела от смущения.

Прошло не меньше минуты. Наконец, бешеное нетерпение овладело ею, и она сказала, вся дрожа:

– Не забудьте вашу трость.

И подала мне трость доктора.

Я ответил ей:

– Вы прекрасно знаете, что это трость доктора. Не могу себе представить, как это хромой человек мог забыть ее.

– Послушайте, прекратите вы с вашим хромым человеком! – воскликнула она с горечью и сделала еще шаг по направлению ко мне. – Вы не хромаете, нет, но если бы вы и хромали, то вам бы за ним никогда не угнаться.

Я промолчал и с глубоким поклоном вышел прочь.

– Да-а, он забыл трость, – думал я, – и он обязательно вернется за ней этой дорогой.

Я шел по дороге совсем медленно, пытливо вглядываясь перед собой на опушке леса я остановился. Наконец, после получасового ожидания, показался доктор, который шел по направлению ко мне; он заметил меня и ускорил шаг.

Я подошел прямо к нему.

Он отступил на шаг назад и уставился на меня:

– Что вам нужно? – спросил он. – Что вы тут делаете?

Я молчал.

– Да, впрочем, мне совершенно безразлично, что вы здесь забыли, – продолжал он, бледнея. – Я шел за своей тростью, которую забыл.

Я молча продолжал смотреть на него.

Вдруг он посмотрел на меня пронзительным взглядом, усмехаясь, и сказал:

– Зачем собственно вы всё это делаете?

Я не отвечал; но его слова подействовали на меня.

Он протянул мне руку и сказал глухим голосом:

– С вами что-то неладно. Если вы скажете мне, что именно, то может…

Стыд и отчаяние овладели мной, эти спокойные слова заставили меня потерять равновесие.

– Простите, слышите вы! Нет, что же со мной может быть неладного? Всё обстоит благополучно, я не нуждаюсь в вашей помощи. Вы ищете, может быть, Эдварду? Вы найдете ее дома. Но торопитесь, иначе она ляжет спать, прежде чем вы придете; она так устала, я сам это видел.

И я повернулся и поспешил прочь от него, буквально помчался широкими шагами через лес, домой, к хижине.

Некоторое время просидел я на своих нарах совершенно в том же самом виде, как вошел, с сумкой через плечо и ружьем в руках. Странные мысли возникали у меня в голове. Зачем это, однако, я выдал себя перед доктором! Мне было досадно, что смотрел на него со слезами на глазах; он порадуется этому, думал я; быть может, он сидит теперь и хихикает по этому поводу вместе с Эдвардой. Он оставил свою трость в передней. Неправда ли, если бы я в довершение всего хромал, то я не мог бы угнаться за доктором, ни в каком случае не мог бы за ним угнаться, это были ее собственные слова…

Я встал посреди хижины, поднял курок у ружья, приставил дуло к своей левой ноге и выстрелил.

Эзоп издал короткий испуганный лай.

Немного спустя, послышался стук в дверь. Это пришел доктор.

– Простите, если я вас потревожил, – начал он. – Вы так поспешно удалились, я думал, будет нелишним немножко нам поговорить друг с другом. Мне кажется, здесь пахнет порохом?

Он был совершенно трезв.

– Отыскали свою трость? – спросил я.

– Да, но Эдварду я не видел, она уже легла… Что тут такое? Но, Боже мой, у вас идет кровь?

– Сущие пустяки. Я хотел было поставить ружье, а оно выстрелило; это ничего не значить. Черт вас возьми, почему это я обязан давать вам объяснения?

Он уставился неподвижно на мой простреленный сапог и на текущую кровь. Быстрым движением он опустил трость и снял перчатки.

– Сидите спокойно, нужно снять сапог, – сказал он. – Так это правда, мне показалось, я слышал выстрел.