Две лодки были готовы к отплытию, и мы в них вошли, мы пели и разговаривали. Корхольмы лежали за островами, довольно таки долго пришлось туда плыть, и в это время мы переговаривались друг с другом, с одной лодки на другую. Доктор нарядился в светлое, так же, как и дамы; я никогда раньше не видел его таким довольным, он болтал, он уже не был молчаливым слушателем. У меня сложилось впечатление, что он как будто немножко выпил и был навеселе. В высшей степени любезно он поддерживал разговор с дамами. По отношению к Эдварде он был вежлив и дружелюбен, часто отечески заботлив и, как уже это было много раз, занудно поучителен. Она заговорила о какой-то дате, она сказала, между прочим:

– Я родилась в тридцать восьмом.

И он спросил:

– Тысяча восемьсот тридцать восьмом, вы хотите сказать?

Когда я что-нибудь начинал говорить, он вежливо и внимательно слушал, и не смотрел на меня свысока.

Молодая девушка подошла ко мне и поздоровалась. Я не узнал ее, я не мог ее вспомнить и высказал свое удивление в таких выражениях, что она рассмеялась. Это была одна из дочерей пробста. Она была вместе с нами на пикнике, и я приглашал ее к себе в хижину.

Мы немного поговорили.

Прошел час, два. Я скучал, пил вино, которым меня угощали, болтал со всеми понемногу. Я снова совершил несколько промахов, в нужное мгновение не знал, как мне отвечать на любезность; иногда начинал говорить бессвязно или же просто отмалчивался и очень терзался этим. Там, у большого камня, который служил нам столом, доктор вел оживленную беседу активно жестикулируя.

– Душа! Что такое собственно душа? – говорил он.

Дочь пробста обвинила его в вольнодумстве.

– Так, стало быть, нельзя думать свободно?

Доктор начал рассуждать о изображениях филиальной церкви: фигуре Христа, превращении воды в вино и пр. Затем перешел к сиянию вокруг головы Христа.

– Что такое это сияние? – недоумевал он. – Желтый обруч, который поддерживают три волоса.

Две дамы в ужасе всплеснули руками.

Но доктор вывернулся и сказал, шутя:

– Не правда ли, это звучит ужасно? Согласен. Но если повторить себе это, повторить семь или восемь раз и подумать немножко, то это уже не будет звучать так кощунственно… Осмелюсь просить о чести выпить с дамами!

И он встал на колени перед двумя дамами прямо на траву, снял шляпу, но не вытянул ее перед собой, а держал высоко в воздухе левой рукой и осушил стакан, опрокинув голову назад.

Я сам воодушевился его непоколебимой уверенностью и с радостью выпил бы с ним, если бы он уже не осушил своего стакана.

Эдварда не сводила с него глаз. Я приблизился к ней и сказал:

– Мы будем играть в женихи и невесты сегодня?

Она немного вздрогнула и встала.

– Помни, что мы не говорим теперь друг другу ты, – прошептала она.

– Я вовсе и не думал говорить ты.

Я удалился назад.

Прошел еще час, день тянулся бесконечно, я давным-давно бы уехал домой один, если бы только у меня была третья лодка; Эзоп лежал привязанный в хижине; может, он думал обо мне. Мысли Эдварды, несомненно, блуждали далеко от меня, она говорила о счастье уехать прочь, в другие места; щеки у ней разгорелись при этом, и она стала даже совершать ошибки:

– Никто не был бы более счастливее меня, в тот день…

– Более счастливее, – повторил доктор.

– Что? – спросила она.

– Более счастливее.

– Я не понимаю.

– Вы сказали более счастливее, вот и всё.

– Разве я так сказала? Извините. Никого не было бы счастливее меня в тот день, когда я очутилась бы на палубе корабля. Временами меня тянет, сама не знаю куда.

Ее тянуло отсюда, она более не помнила обо мне. Я по ее лицу видел, что она забыла обо мне. Ну что же об этом говорить? И минуты продолжали тянуться дальше. Я многих спрашивал, не пора ли нам плыть домой; уже поздно, говорил я, а Эзоп лежал привязанный в хижине. Но никому не хотелось домой.

Я в третий раз подошел к дочери пробста, я подумал: это она говорила о моем зверином взгляде. Мы чокнулись, у нее были бегающие глаза, они никогда не были спокойны, она смотрела всё время на меня.

– Скажите, мне, – говорил я, – вам не кажется, что люди в этих странах сами очень похожи на короткое лето? Они также мимолетны и очаровательны, как и оно?

Я говорил громко, очень громко, и делал это нарочно.

Я продолжал говорить громко и еще раз предложил барышне побывать у меня и посмотреть мою хижину.

– Бог вас наградить за это, – сказал я, чувствуя себя совсем несчастным, и уже думал, что мне нужно будет что-нибудь подарить ей в случае, если она придет; вероятно, у меня не найдется ничего, кроме моей роговой пороховницы, думал я.

И барышня обещала прийти.

Эдварда сидела, отвернувшись и предоставляла мне говорить, сколько мне было угодно. Однако, она прислушивалась ко всему, что говорилось, и время от времени вставляла свое слово. Доктор гадал молодым дамам по рукам. У него у самого были изящные, маленькие руки с кольцом на одном из пальцев. Я чувствовал себя лишним и сидел некоторое время в стороне на камне. Наступил уже поздний вечер.

Чувство страшного одиночества овладело мной. Разговор за моей спиной долетал до моих ушей, и я слышал, что Эдварда засмеялась; при этом смехе, я вдруг встал и подошел к веселящейся компании. Возбуждение не покидало меня.

– Только на минутку, – сказал я. – Мне пришло в голову, когда я сидел там в стороне, что, может вам захочется посмотреть на мою коллекцию мух.

И я вытащил альбом.

– Простите, что я не вспомнил об этом раньше. Пожалуйста, просмотрите ее, вы доставите мне удовольствие, вы всё посмотрите, тут есть очень редкие экземпляры красных и желтых мух.

Когда я говорил это, то держал фуражку в руках. Я сам заметил, что снял фуражку, и что это было глупо, а потому я тотчас же надел ее опять.

На несколько мгновений воцарилось глубокое молчание, но никто не потянулся за альбомом. Наконец, доктор протянул к нему руку и вежливо заметил:

– Да-а, благодарю, позвольте нам посмотреть на эти вещицы. Для меня всегда было загадкой, как же составляются такие коллекции.

– Я сам подготовил все эти экземпляры, – сказал я, переполненный благодарностью к нему, и в то же время принялся объяснять, как я их делал.

Эдварда окинула равнодушным взором меня и мой альбом и продолжала разговаривать с подругами.

– Тут же есть и другие материалы, – сказал доктор. – Посмотрите-ка, какие красивые перья.

Эдварда взглянула.

– Зеленые – красивы, – сказала она: дайте-ка посмотреть, доктор

– Возьмите их, – воскликнул я, – Да, возьмите, я прошу вас об этом. Тут два зеленых пера. Доставьте мне такое удовольствие, это на память.

Она посмотрела на них и сказала:

– Они кажутся зелеными или желтыми, в зависимости от того, как их держать на солнце. Хорошо, благодарю, если вам так хочется мне их отдать.

– Да, мне хочется вам их отдать, – сказал я.

Она воткнула перья себе в волосы.

Немного спустя доктор протянул мне альбом обратно и поблагодарил. Он встал и спросил, не пора ли уже нам подумывать о возвращении домой.

Я сказал:

– Конечно, с радостью. У меня дома лежит собака; подумайте, у меня одна собака, она мой друг; она лежит и думает обо мне; когда я приду, она встанет передними лапами на окно и встретит меня. День был такой великолепный, но он скоро закончится; поедемте быстрее домой. Благодарю вас всех за компанию.

Я поджидал в отдалении, чтобы видеть, какую лодку выберет Эдварда, и я решил сесть в другую. Вдруг она позвала меня. Я в удивлении посмотрел на нее, ее лицо было залито ярким румянцем. И вот она подошла ко мне, протянула мне руку и нежно сказала:

– Благодарю за перья… Послушайте, мы сядем ведь в одну лодку?

– Если вы этого хотите, – отвечал я.

Мы уселись в лодку, она заняла место рядом со мной, на моей скамье, и касалась меня своим коленом.

Я посмотрел на нее, и она посмотрела на меня в ответ всего одно мгновение. Мне было приятно прикосновение ее колена, я почувствовал себя вознагражденным за этот несчастный день, и прежняя веселость возвращалась ко мне, как вдруг она переменила положение, повернулась ко мне спиной и начала разговаривать с доктором, сидевшим у руля. Целые четверть часа я не существовал для нее. Тогда я сделал нечто, в чем я раскаиваюсь и о чем я до сих пор еще не забыл. У нее упал с ноги башмак, я схватил его и бросил далеко от себя в воду от радости ли, что она была так близко, или желая дать о себе знать и напомнить ей о своем присутствии, – сам не знаю. Всё это произошло так быстро, я и не успел подумать, я следовал только первому порыву. Дамы подняли крик.

Я сам чувствовал себя словно раздавленным тем, что я сделал; ко какая была польза в том? Что сделано, то сделано. Доктор пришел мне на помощь, он крикнула, – Греби к нему! – и стал править на башмак; в ближайшее мгновение гребец уже схватил его как раз в то время, когда он скрылся под водяной поверхностью; парень замочил рукав выше локтя. И вот громогласное ура раздалось с обеих лодок по случаю спасения башмака.

Я был глубоко пристыжен и чувствовал, что лицо у меня изменилось в цвете и исказилось, в то время, как я вытирал башмак своим носовым платком. Эдварда молча протянула за ним руку. Спустя лишь некоторое время она сказала:

– Никогда ничего подобного не видела.

– Правда? – сказал я в свою очередь.

Я улыбнулся и выпрямился, делал вид, что эту штуку я выкинул по той или другой причине, что под этим что-то кроется. Но что под этим могло крыться? Доктор в первый раз посмотрел на меня презрительно.

Спустя несколько минут неприятное настроение исчезло, мы пели, приближаясь к пристани. Эдварда сказала:

– Послушайте-ка, мы не всё вино выпили, много еще осталось. Мы устроим еще праздник, новый праздник, в скором времени, будем танцевать, у нас будет бал в нашем зале.

Когда мы выходили на берег, я извинился перед Эдвардой.

– Как мне хочется назад к себе в хижину, – сказал я. – Какой мучительный был это день.

– Это был мучительный для вас день, господин лейтенант?

– Я полагаю, – сказал я и отвернулся в сторону – я полагаю, что я испортил день и себе, и другим. Я бросил в воду ваш башмак…

– Да, это была глупая выходка.

– Простите! – сказал я.