Летние ночи, и спокойная вода, и бесконечно спокойный лес. Ни крика, ни шума шагов с дороги, мое сердце как будто наполнено темным вином. Моль и ночные бабочки беззвучно влетают в мое окно, привлеченные светом очага и запахом жареной дичи. Они ударяются о потолок с глухим звуком, жужжат у самого уха, так что меня пронизывает дрожь, и садятся на белую роговую пороховницу на стене. Я наблюдаю за ними, они сидят, трепыхаясь, и смотрят на меня, это – шелкопряды, древоточцы и моль. Мне представляется, что некоторые из них похожи на летающие анютины глазки.

Я выхожу из хижины и прислушиваюсь. Ничего, ни малейшего шума, всё спит. Воздух светится от летающих насекомых, от мириад жужжащих крылышек. Там, на опушке леса, растет папоротник и борец; расцвел вереск, и я люблю его маленькие цветки. Благодарение Богу за каждый цветок вереска, который я видел; они были, словно маленькие розы на моем пути, и я плачу от любви к ним. Где-нибудь вблизи тут дикая гвоздика, я не вижу ее, но до меня доносится ее запах.

Но вот ночью вдруг распустились в лесу большие белые цветы, их рубцы открыты, они дышат. И мохнатые сумеречницы опускаются на их листья и приводят в трепет все растение. Я перехожу от одного цветка к другому, они опьянены, это опьяненные цветы. Легкий шум шагов, чье-то дыхание, веселый привет. Я отвечаю, бросаюсь на землю, на дорогу, и обнимаю колени и бедное платье.

– Добрый вечер, Эдварда! – говорю я еще раз, обессилев от счастья.

– Как ты меня любишь! – шепчет она.

– Как я должен быть благодарен тебе! – отвечаю я. – Ты моя, и мое сердце весь день думает только о тебе. Ты прекраснейшая девушка в мире, и я целовал тебя. Часто я краснею от радости при одном воспоминании, что я целовал тебя.

– Почему ты говоришь мне всё это именно сегодня вечером? – спрашивает она.

Для того есть много причин, стоило мне только подумать о ней. Этот взгляд из-под высоко изогнутых на лбу бровей, эта смуглая кожа!

– А разве ты не должна быть дорога мне! – говорю я. – Я иду и благодарю каждое дерево за то, что ты рядом со мной. Раз на одном балу была молодая дама, которая сидела танец за танцем, и никто ее не приглашал. Я не знал ее, но ее лицо произвело на меня впечатление, и я поклонился ей.

– Нет, – она покачала головой.

– Барышня не танцует? – спросил я.

– Представьте себе, – отвечала она, – мой отец был такой статный, а мать была такая красавица, отец сразу завоевал ее сердце. А я вот – хромая.

Эдварда посмотрела на меня.

– Сядем, – сказала она.

Мы сели на вереск.

– Знаешь, что моя подруга говорить о тебе? – начала она. – У тебя звериный взгляд, говорить она, и когда ты на нее смотришь, она совсем теряет рассудок. Такое ощущение, как будто ты прикасаешься к ней, говорит она.

Какая-то особенная радость промелькнула во мне, когда я это услышал. Радость не за себя, а за Эдварду, и я подумал: да какое мне в принципе дело до того, что кто-то говорит о моем взгляде. Но я все же спросил:

– Что это за подруга?

– Не скажу, – отвечала она, – это одна из тех, что были с нами на острове.

И мы заговорили о другом.

– Мой отец на днях уезжает в Россию, – сказала она, – и тогда я устрою праздник. Ты был на Корхольмах? У нас будут две корзинки вина, с нами отправятся опять дамы из церковного хора, отец уже дал мне вино. Неправда-ли, ты не будешь больше так смотреть на мою подругу? Или, будешь? Тогда я не приглашу ее с собой.

И не сказав больше ни слова, она стремительно бросилась мне на шею и стала смотреть на меня, впилась мне в лицо и слышно было, как она дышала. Ее взгляд стал совершенно черным.

Я вдруг встал и в своем смущении сказал только:

– Та-ак, твой отец уезжает в Россию!

– Почему ты так поспешно встал? – спросила она.

– Ведь уж так поздно, Эдварда, – сказал я. – Вот и белые цветы закрываются, всходит солнце, наступает день.

Я проводил ее через лес и там остановился, чтобы смотреть ей в след, пока было возможно; далеко внизу она обернулась и сдавленным голосом крикнула:

– Покойной ночи!

И вот она исчезла. В то же самое мгновение раскрылась дверь в избе кузнеца, оттуда вышел человек в белой сорочке, огляделся кругом, надвинул хорошенько шляпу на лоб и направился вниз к Сирилунду.

В моих ушах еще звучали прощальные слова Эдварды.