Смысл жизни не в том, чтобы ждать, когда закончится гроза, а в том, чтобы учиться танцевать под дождем.

С Кью я не поговорила. Она старательно игнорировала меня, ее примеру последовали многие. С ужасом я осознала, что не знаю не то что имен – кодов большинства из них. Я спала с ними в одной спальне, ходила по коридорам, занималась и ела в столовой, но не обращала на них внимания. Очертила границу Эн, Магдой, Ди и Кью. Теперь границы сузились. У меня оставались Эн, Магда, которая все еще отлеживалась в медицинском отсеке, и полувыдуманная Карен. Кроме того, я волновалась еще за двоих – Зенона и человека с балкона Старшего Стирателя. Надежда, что это Филипп, придавала мне сил.

С Зеноном я расслаблялась, по телу пробегали искры, я с радостью хватала его за руку и исчезала в прохладной пелене невидимости. Иногда ловила за хвост мысль, что Филипп-не-Филипп заботит меня меньше, чем Зенон. Ковырялась в детских воспоминаниях, находила редкие встречи с братом Ханы и убеждала себя, что старые друзья важнее. Балансировала между ними и думала об обоих разом.

– Его держат на верхних ярусах. Туда хода нет. – Зенон запускал пятерню в густую шевелюру, размежеванную шрамом. Он не любил, когда я заводила речь о Филиппе, насупливался, кусал губы.

– Тебя же не засекает система?

– Мой предел – третий уровень. Наверху не терпят невидимок, там установлены датчики тепла.

– Но до третьего ты поднимался? Что там?

– Ярус Стирателей, наблюдательный отсек. Стиратели, кстати, тоже выше не поднимаются без приказа. Система контроля верхних ярусов устроена иначе.

– Мне бы твои возможности, никакие датчики тепла не остановили бы. Ну неужели ты ни разу не пробовал?

– Ты что, хочешь умереть?

Я не обратила внимания на последний вопрос и принялась терзать его дальше.

– Вы общались с Филиппом после операции?

– Не помню, – ответил Зенон.

Он отвечал так на любые расспросы об их совместном пребывании в лаборатории.

– Ты что, ревнуешь? – спросила я однажды.

После этого он не приходил неделю. Ревновал он или нет, но без него я сходила с ума. Мысленно извинялась, обещала больше не вспоминать о Филиппе. Зенон придавал моему дневному одиночеству смысл. Я ждала ночных вылазок и ускоренного биения сердца, которое я искренне принимала за волнение. Вдруг его невидимость однажды не сработает и нас поймают!

– Я тебе кое-что расскажу, – выпалила я, когда он пришел.

Меня раздирало, я больше не могла открывать Карен в одиночку. Я бы все рассказала Магде, но у меня сейчас только Зенон. Мы сидели возле шлюза в блоке бытовых отходов, Зенон морщился, тер нос, но интерес проявил.

– Папка «Декоративные дети», помнишь? Она появилась после того, как я погрузила в планшет шар, который принес кто-то, но не ты.

– Я думал, мы закрыли этот вопрос.

– Подожди! Файл с текстом периодически обновляется! Там женщина рассказывает о своей беременности.

– Оу… – Зенон отвел взгляд. – Странно.

– Согласна, жуть. Зато у них полный холодильник еды. Он сохраняет пищу свежей. И весь дом умный! Представляешь, дом сам контролирует температуру воздуха, включает приборы, плиту там, духовку. Духовка – такой шкаф, чтобы еду готовить. По коридору идешь, дом тебе свет включает, в туалете воду спускает. У нее помощница-робот! Настоящая девушка с кожей, глазами, ресницами, но робот. А детей вынашивает колба.

– Ты же говорила, она беременная?

– Ну там какой-то эксперимент, я никак не разберусь, не суть. По улицам ездят на круглых штуках, они приподняты над дорогой и сами знают, куда ехать. Огромный город! Белый, сверкает, кругом деревья! Ты видел деревья вживую?

– У нас в поселении росли деревья и цветы, я жил у подножия гор. Порой выпадал снег, не белый, конечно, просто холодный пепел. Деревья тогда походили на призраков.

– А мы жили на выжженном поле, я траву видела только коричневую, дунешь – она в пыль превращается. – Я упомянула дом вскользь, тут же переключившись на куда более интересный город из папки. – У них есть магазины, где продают одежду, сладости и всякое другое. Но и это еще не все! Там никто не болеет!

Зенон отчего-то выглядел страшно недовольным.

– Откуда… – Он подбирал слова. – Слушай, я бы такое точно никогда не принес. Я вообще представить не могу, кто на Ковчеге может хранить подобное. Может, это фильм?

– Что?

– Фильм, движущиеся картинки. Их раньше делали, для развлечения. Выдумка, чтобы люди не скучали.

О чем он говорит? Я ему об огромном городе и умном доме, а он про какие-то выдуманные картинки.

– Говорю же, в файле текст, ничего там не двигается.

– В планшетах не должно быть ничего подобного. Почему шар со всем этим принесли одной тебе, не задумывалась?

– Не знаю. Неважно! – отмахнулась я. – Она чуть себя не убила! Вроде взрослая женщина, а мозгов нет. Придумала имена девочкам, у нее двое их будет – Кассандра и Анита.

Зенон хмурился:

– В средней группе планшеты забирают, а пока лучше не читай. Сделай вид, что файла нет.

– Еще чего!

Я не просто читала открывающиеся главы истории Карен, с того дня я делилась всем с Зеноном, хотя он постоянно советовал забыть про нее.

– Она прошла обследование, ну того ребенка, что в животе. Оказалось, что девочка с дефектами. Что-то сформировалось неправильно. Э… порок внутриутробного развития. Из-за того, что ее гены не корректировались. Они в самом деле корректируют гены, Зенон! У них дети красивые, умные и не болеют! Не болели, – исправилась я.

– А эта почему не корректированная? – Зенон бурчал, так он скрывал любопытство.

– Говорю же, эксперимент. Зачем кому-то больной ребенок, если есть здоровый?

– Значит, с этими здоровыми что-то не то.

– Нет, они идеальные. По крайней мере, Карен так пишет. Но она уже вся прониклась неоткорректированным ребенком и теперь хочет спасти ее. Нашла суперкорректора, позвонила ему. О, ты даже представить не можешь: они звонят через мозг! У них в голове встроен какой-то Мираж, система. Я уже знаю, что такое фильмы! Он показывает им и картинки, и новости. – Я махала руками, рассказывая о Мираже. – Глазами моргаешь – люди танцуют, моргаешь – вокруг природа, моргаешь – стреляешь в живых мертвецов. Мираж этот связывается с другими людьми. Корректор сначала отнекивался, мол, занят, работы много, а как услышал про эксперимент, сразу согласился.

– Удали папку, она до добра не доведет.

– Не удаляется, и я не могу вытащить шар. Я нажимала, ковыряла, била планшетом по углу койки, перепробовала все возможные голосовые команды. Он сожрал шарик. И хорошо! Я с Карен не расстанусь. Она мне дорога почти как ты! Вы оба спасаете меня от скуки!

Мы встречались все чаще, садились ближе, Зенон улыбался шире, я болтала быстрее, махала руками активнее. Здорово, что мы видели друг друга, оставаясь невидимыми для остальных.

– Ты где-то далеко, Х-011! – завопил медик прямо в ухо.

– Колется, – невпопад ответила я, указав на запястье.

Я поправляла щуп, пока медик следил за моим взглядом. Я вынырнула из последнего разговора с Зеноном, глянула вверх, может, увижу его. Полы отделений Пирамиды оставались непроницаемыми. Скользнула взглядом по балкону – Старший Стиратель и его таинственный друг на месте.

– Не пялься, тебя накажут, – встревожился медик.

– Да здесь каждый день как наказание.

– Я слишком много тебе позволяю.

Медик в самом деле разрешал болтать с ним, уменьшал напряжение и обтирал мне лицо мокрой губкой.

– Ответите на один вопрос? – Я решила попробовать с ним то, что не проходило с Зеноном, и снова подняла глаза к балкону.

– Нет. Я знаю, о ком ты хочешь спросить. Личность Старшего Стирателя, как и Лидера, не обсуждается.

– А человек рядом с ним?

– Молчи и работай, одиннадцатая.

– Сколько лет назад он попал на Ковчег? Он молодой? Мне кажется, молодой.

Медик быстро посмотрел по сторонам.

– Он будто всегда был здесь. Неотделим от Ковчега. Теперь работай.

Стиратель прошел совсем близко, черный шлем повернулся в сторону монитора. У большинства девочек цифры мелькали с невероятной скоростью, указывая на высокую мозговую деятельность, мои же сонно мигали. Шлем обратился глянцевым стеклом на меня.

«Иди проверь у Эн, – посоветовала я мысленно, – она тебе что-нибудь интересное покажет». Стиратель дернулся и тут же пошел прочь.

– Вот! Сейчас! О чем ты подумала? – встрепенулся медик.

– Пожелала дорогому Стирателю обойти нас стороной.

– Повтори!

– Пожелала дорогому…

– Да нет же, одиннадцатая, повтори усилие.

Я плохо соображала, о каком усилии он говорил. Стиратель подошел к Эн, судя по остекленевшему взгляду, она смотрела вдаль своим особым зрением. Губы ее шевелились – Эн описывала, что видит.

Вот бы послушать.

В ушах пискнуло, зашуршало. Я услышала голос Эн.

– На столе цветы. Необычные, я такие не видела. Лепестки округлые, тонкие, с едва заметными прожилками. Удивительно! Они меняют цвет. Только что были голубые, сейчас медленно розовеют. Разве так бывает?

– Одиннадцатая, что происходит? – донеслось поверх шуршания.

– Я вижу руку. Кожа тонкая, морщинистая, как у моей бабушки, в коричневых пятнах. Это женщина. Она обрывает лепестки, подносит к лицу, лицо тоже в морщинах. Ой…

Медик надрывался на втором плане. Я отвернулась, поглощенная рассказом, Эн в другом конце зала подглядывала для Стирателя, а я подслушивала ее.

– У нее что-то с носом, его словно совсем нет. Там будто шрам и глаза странные. Она что, больна?

– Одиннадцатая? – Медик вырос передо мной, потряс за плечи. – Очнись!

Я часто заморгала. К нам приближались два Стирателя.

– Кажется, что-то пошло, – сообщил медик, он весь дергался, почти подпрыгивал. – Х-011, что ты сделала?

– Вы… вы не дали мне дослушать. Эн видела… – «гортензии» – подсказала память, – гортензии, я читала о них, они цвет меняют. Она видела женщину, – я фыркнула, – без носа.

Стиратели мчались к выходу из Пирамиды.

– Наконец-то, Х-011. – Медик ковырялся в мониторе. – Может, на что-то и сгодишься. Не зря я просил… Где прочитала о гортензиях, кстати? Насколько мне известно, внизу подобные не растут.

– Они росли до взрыва, да? Под окнами умных домов?

Медик резко выдернул провода. Обернулся ко мне, бледный и потный.

– Больно же! – застонала я.

– Ты что-то еще видела? – прошептал медик.

– Говорю же, читала.

– Не могла ты подобного прочитать.

– Кто та безносая женщина?

У медика задрожали губы.

– Вы боитесь?

– Слушай внимательно, Яра Мёрфи. – Он подошел ко мне вплотную. Как давно я не слышала собственное имя, правда, он скорее выплюнул его, ударил им наотмашь. – Глупой девочке, наверное, показалось, что я привязался к ней? Возможно, я склонен допускать некоторые поблажки в силу природной доброты. У меня есть дочь, девочка. Вы с ней чем-то похожи, поэтому я был добр с тобой. Сегодня я попрошу перевод, новый медик не проявит подобной слабости. Я не могу подвергать опасности жизнь семьи из-за подопытной. Напоследок совет: забудь о выдуманной женщине и человеке на балконе и выдави из себя больше, чем просто подслушивание. Старший Стиратель следит пристально. Дай ему блистер. Дай ему повод сохранить тебе жизнь и передать Лидеру информацию об успехе девочки с кодом Х-011. Иначе переход в среднюю группу ты не переживешь.

Он потянул шнур в моей пояснице, я с трудом подавила вскрик.

– Ты должна повторить то, что произошло в первый день.

– Но я не помню, как и что я сделала. – Мне стало по-настоящему страшно.

Серые дни на Ковчеге притупили чувства, я решила, что могу вести себя примерно так же, как с матерью и братьями. Дразнить, извиваться и приспосабливаться. Или общаться запросто, как с Зеноном. Я забыла, где нахожусь.

Мой медик сошел с платформы. Он перестал быть моим… На выходе из зала я столкнулась с Кью. Не нужны способности, чтобы понять, как она меня ненавидит. Она быстро отошла к Эн, что-то ей сказала, спина Эн напряглась. Я не умела заводить друзей… зато теряла с легкостью. Кажется, вслед за медиком от меня отвернется и Эн.

«Не надо, останься, пожалуйста», – попросила я, но в этот раз не сработало.

– Не задерживаться! – гаркнули Стиратели.

У меня оставались Карен и запертая в медблоке Магда. Еще Зенон. Держать его за руку и растворяться в воздухе становилось все привычнее, рядом с ним даже унималась боль в поломанном пальце, терзающая меня с завидной регулярностью. Кости срослись как смогли. Верхняя фаланга теперь топорщилась под углом – недостаточно заметно, чтобы стать дополнительной причиной для издевок, но вполне достаточно для напоминания о моей ущербности. Палец болел, нечасто, тупо, длительно. Я связывала появляющуюся боль с непогодой. Мама говорила, хотя, может, и кто-то другой, что шрамы чешутся, а травмы болят – к дождю. Вот я и убеждала себя, что за стенами отсеков в дни донимающей меня боли шел дождь. Сначала срывались редкие капли. Бледное солнце пряталось, лучи не справлялись с наплывающими серыми тучами, небо тяжелело. Люди прятались в домах, боялись капель, оставляющих ожоги, после них кожа облезала неделями. Дождь набирал силу, барабанил по жестяным крышам. О, песня дождя! Мой палец подпевал болью, я тосковала по дождю, по длинным коричневым следам на грязных окнах. Ковчег защищал от дождя, мы не слышали его стука, не прятали головы под пятерней. Лишились ощущения близости природы. И лишь травма напоминала мне, что где-то она есть – другая жизнь.

– Мы не отметили твое полугодие на Ковчеге. – Зенон слегка растягивал слова. Выходило мягко, его голос обволакивал. – Отметим восемь месяцев?

Я не заметила, как они пролетели, при этом запуталась в бесконечных часах, складывающихся в бесконечные дни, как в сетях.

– Время – ничто, и оно же – самая могущественная сила. Оно дало нам знаменательную дату: ты до сих пор жива и в качестве подарка можешь выбрать, куда пойдем.

– У нас свидание? – напряглась я. В голове прозвучало: «Вы уже целовались?»

– У нас каждый раз свидание, – спокойно ответил Зенон.

Его спокойствие всегда было заразно. Я расслабилась и выбрала, куда идти:

– К Магде. Ее до сих пор не вернули.

– Я так и думал.

Индивидуальный лифт открылся и закрылся, впустив пустоту. Мы впервые выбирались из нашего яруса. Непривычно подниматься наверх непристегнутой. Я развалилась в полукруглой чаше сиденья, Зенон не отпускал моей руки, закусил губу, задумавшись о чем-то. Я привыкла к его задумчивому виду и детской привычке кусать нижнюю губу.

– Никак не пойму, какого цвета у тебя глаза, – как всегда, я первой нарушила молчание. – Вроде серые.

– Никакого.

– Так не бывает.

– Я ведь невидимка, цвет глаз стерся.

– Но ты же помнишь, каким он был?

– Я, скорее всего, всегда был невидимкой.

– Нет, ты пасмурное небо.

Зенон улыбнулся:

– Как скажешь.

Он наклонился ниже. Стоя, я цепляла лысой головой его предплечье, в лифте же ему пришлось сложиться пополам. Почему он не сел рядом? Я поерзала на сиденье, подскочила.

– Что не так? – тут же встревожился он.

– Тебе неудобно.

Лифт дрогнул, я не удержалась, ткнулась носом в грудь Зенона. Мы поехали по горизонтали. Я осталась стоять, прижавшись к нему.

– Медицинский отсек два. Доступ ограничен. Зона повышенной опасности. Просьба соблюдать осторожность.

Лифт словно напомнил, что правила запрещали детям подниматься выше нулевого яруса. Одно дело – разбирать люки да крышки вентиляционных шахт, другое – вторгаться на запретную территорию.

– Сегодня точно не умрем. Можешь моргать сколько хочешь и не бояться боли и мучений, – усмехнулся Зенон. – Нас не поймают.

Медицинский отсек оказался светло-зеленым. Немного бледнее цвета костюмов медперсонала. Двери разъехались, мы очутились в прозрачном кубе, в углах чернели отдушины, как в дезинфекционной. Датчик присутствия не сработал. Следующие двери остались закрытыми, Зенон закатал рукав. Браслет засветился, двери отозвались.

– Ты здесь не впервые?

Зенон нахмурился:

– Тише! Нас не видно, но слышно.

Он толкнул меня в сторону, зажал рот широкой ладонью. Двери снова раскрылись, вошли двое, толкая пустую каталку, на ручке возле рогатого знака значилось: «Биоматериал».

– Когда кончится смена? – спросил один другого. – Я насмотрелся на них на год вперед.

Второй пожал плечами. Они завернули в изгиб гофрированного прохода.

– Я занимаюсь утилизацией отходов медицинского отсека. Переношу их сперва в нижнюю лабораторию, затем сортирую в отходнике. И до окончательного назначения там торчал. И тебя там нашел. – Зенон убрал руку. – Тихо, хорошо? Что бы ты ни увидела. Магда в седьмом блоке, пока дойдем, успеешь понять, о чем я.

Он не говорил – выдыхал. Похоже, его способность могла сделать бестелесным и голос, по сравнению с ним я даже дышала шумно. Мы двигались осторожно, Зенон лавировал между медицинскими работниками, вел меня за собой. Пару раз я чуть не наткнулась на зеленые шлемы. Перегородки между блоками тоже были прозрачными, и я видела всех пациентов. Ноги отнимались вовсе не от неуклюжести, от увиденного мысли смешались в кучу, одеревенели, лишь один вопрос полыхал в сознании: «Почему?»

Почему у этого мальчишки с синими кругами под глазами нет одной руки? А вторая – под колпаком, где из кровавого тумана медленно вырастают пальцы, блеснула лазерная сетка – пальцев снова нет. Организм мальчика выращивал что-то из красного нечто.

Почему те самые двое медиков укладывают на другую каталку тело, которое едва можно принять за человеческое? Оно сплошь ожог, корка сочится кровью и белым гноем. Грудь вздымается, веки дергаются. Они стараются не трогать тело, поднимают за края простыни, кидают на каталку, спешно натягивают эластичную крышку. Биоматериал… Почему в пустой третьей палате на белоснежном полу пятна крови?

Зенон ускорил шаг. В следующих отделениях медики проводили операции. На весах лежали внутренние органы, их взвешивали, запечатывали в пакеты, складывали в контейнеры. Там же стояли Стиратели. Они контролировали процесс. Истерзанное тело укладывали на каталки и увозили прочь.

Нам повезло, медик Магды как раз выходил из ее блока, мы успели просочиться в открытую дверь. Магда лежала без сознания под мерцающим защитным колпаком. Зенон оттащил меня, я едва не дотронулась до поверхности.

– Сенсорная защита, – пояснил он, – она оповестит о нас. Она чувствительнее датчиков присутствия.

По защитному контуру ползли слова.

– Назначенные процедуры. – Зенон знал, что здесь к чему.

Введение обезболивающего, активизация, реанимация, контроль гормонов, подготовка к операции, утилизация. Напротив утилизации стоял знак вопроса. Подготовка к операции выделялась темно-зеленым. Магду приготовили, погрузив в сон? Точно, медики вернулись. Зенон выталкивал меня прочь, я удержала его у стены, вцепилась с силой. Медик убрал знак вопроса с утилизации. На мерцающей крышке появилось: «Установка ограничителя». Зенон отвел взгляд. Тонкий буравчик выпрыгнул из операционного стола. У меня навернулись слезы. Какая многофункциональная койка – мягкая на вид, коварная по сути. Они не могли быть честными даже с Магдой, которая и понять бы не сумела, что с ней хотят сделать. Медработник погрузил руки в защитное поле, оно поддалось. Он действовал беспрепятственно и точно. Повернул голову пациентки. Буравчик пробил кожу в основании шеи. Кровь тут же промокнула другая механизированная клешня. Бур втянулся, уступив место еле заметной игле, на конце что-то темнело. Игла вошла глубоко в ткани. Снова смена инструмента, кожу приладили обратно, наложили швы, которые тут же рассосались. Под кожей выросла опухоль. Медик пощупал уплотнение, удовлетворился результатом и уложил Магду удобнее.

– Нет, нет, не хочу смотреть! – Я замотала головой. На миг отпустила руку Зенона, в ответ он вцепился обеими, и мы побежали прочь.

Я все-таки кого-то зацепила. Их так много, деловитых, ковыряющихся в телах детей, разносящих маленькие и большие контейнеры, показывающих друг другу планшеты с данными. Поглощенные работой, они нас не заметили. Зенон буквально внес меня в лифт.

– Четвертый ярус. Пятый ярус. Шестой ярус.

– Ты говорил, что выше четвертого не поднимался?

– Сегодня у нас особый случай.

Мне не хватало сил спросить, куда мы едем.

Лифт отсчитал семь ярусов, провозгласил мягче обычного:

– Патио.

Хлынул дождь. Прорвался из глаз, потек по щекам, носу, губам. Одежда промокла. Я вновь обрела волосы: холодные струи покрыли голову, долгие, бегущие на плечи, заползающие за воротник, стремящиеся по спине вниз к пояснице, в которой сжался весь мой страх и отчаяние. Капля упала прямо в глаз, и я поняла, что он настоящий – дождь. Он шел – свободный, быстрый, сильный и чистый. Бил по листьям деревьев, перескакивал на широкие листы раскидистых кустарников, на яркие цветы, поникшие соцветия или, наоборот, раскрывшиеся навстречу влаге лепестки. Пробирался по гладким камням дорожки, наполнял извилистые трещины между ними. Сливался в ручей, бежал вперед и терялся, падал вниз. В небо. И не причинял боли.

Зенон отпустил меня. Стоял напротив, ближе к обрыву, срывал мокрые листья. Бросал в поток, наблюдая, как дождь дарит им свободу и уносит за собой. Его светлые волосы потемнели. Он опять хмурился. Глаза его в самом деле отражали цвет пасмурного неба, свинцовые, наполненные дождем.

– Хотел сделать тебе сюрприз. Прости.

Я осознала, что могу сорваться вслед за дождем. Полететь, как всегда мечтала, на Старом Великане. Ноги понесли, капли гремели, словно сотня ладоней хлопали, поддерживая меня. Сверкнула молния, я увидела в ней свой полет. Извилистый путь. Силу. И решение. Столкнулась с Зеноном под отдаленный удар грома. Или так прозвучал наш поцелуй? Громом в каждой клетке тела.

Дождь шел. Мы вымокли насквозь, сидели под веткой мохнатого дерева. Капли висели на иголках крохотными шариками. В них переливался мир, где я положила голову на плечо Зенона и наслаждалась дождем. Я говорила без остановки. С Зеноном, с дождем, с Магдой, с прошлым. Никак не могла успокоиться.

– Нам было по семь лет, Максу – двенадцать. Он толкнул Магду, я укусила его. Макс выбил мне зуб, потом Магда смеялась, когда я разговаривала. Ее мама дала мне апельсин. Я долго хранила подарок под матрацем. Мама кричала: «Что это воняет?» Нашла мой апельсин, оказалось, он сгнил. Я его даже не попробовала. Зенон, что они хотят от нас?

Зенон изучал мокрые иголки нашего убежища.

– Я не знаю, какая цель у Ковчега, – сказал он тихо, – догадываюсь, но не хочу признаваться себе и тем более тебе.

– Без толку, – я поддержала его усталость, – даже если мы узнаем, нам есть куда сбежать? Моя семья избавилась от лишнего рта, они выдохнули с облегчением, я уверена. Без меня крохотная грязная комнатка – настоящий рай.

– Ты смирилась с судьбой?

– Мы жили внизу впроголодь, покрывались язвами и лишаями, теряли близких. Здесь меня хорошенько отмыли. Там казалось, что я свободна, здесь я по-настоящему сыта. И там и там на шаг от смерти. И все же дом лучше, чем Ковчег.

– Я жил в горах, у нас были деревья и цветы. – Зенон потряс ближайшую ветку, окатив нас холодными брызгами. – Звезды в небе. И моя семья не желала отдавать детей Ковчегу.

– И все-таки ты здесь.

– Потому что я пошел вместо брата. Мама бы не смогла без него, а он бы и дня не протянул здесь. – Он потер глаза. – Ради близких мы готовы на безумства, готовы пожертвовать собой. Я не прав? Но главное, есть места, не похожие на Ковчег, на твой дом, как бы ни старались нас убедить в обратном. Они же не будут вечно кочевать в небе, их верхним ярусам скоро надоест сидеть в консервной банке, они захотят твердой земли, пространства, тех чистых, сверкающих улиц, о которых ты рассказывала. – Он осекся, некоторое время молчал. – Я считаю, у Ковчега должна быть пристань, иначе никак. Представляешь, если она такая, как у твоей Карен?

– Счастливый мир? – воодушевилась я.

– Или хотя бы кажущийся счастливым! Вообрази на миг, что мы можем создать подобный мир! Чтобы ты могла съесть свой апельсин, а Магду никто бы не толкал. Чтобы я не жертвовал своей душой. Чтобы людей не считали биоматериалом. Как у Карен или лучше. Чтобы в нем не было Ковчега!

– Мы сможем создать такой, как думаешь?

– Ты сможешь, Яра.

Дерево засветилось, все шарики разом вспыхнули.

– Поднялись выше облаков. – Зенон выбрался из укрытия первым. – При желании сюда можно пригнать транспортник и улететь прочь.

Я оглядела его с ног до головы. Зенон говорил с небом, открывающим перед ним объятия. Сколько раз он пробирался сюда и представлял свободу? Скольких приводил с собой? Мне хотелось думать, что меня единственную. Я боялась представить, что однажды он найдет способ выбраться из этого сада. И я останусь совсем одна.

– Для этого кто-то смелый и глупый должен нам помочь. На Ковчеге таких нет.

– А нашей глупости не хватит?

Обрыв больше не манил меня. Взгляд зацепился за многоугольный бок Ковчега, нижние ярусы выпирали уродливыми ступенями. Над головами поднимались недоступные полукруглые этажи. Для меня они внезапно обернулись в прошлое и будущее, мы с Зеноном превратились в точку в настоящем. Под нами клубились облака, дождь остался в их тяжелых животах, провисающих, гудящих громами. Мы же видели легкие вздымающиеся кудри. Солнце расплавилось вдалеке, растеклось по небу, обращая облака в свет. Стирало голубоватую тень, окрашивало в золото. Облака сливались в единый поток. Ковчег плыл в золотом течении. «Таким и должен быть настоящий Ковчег, – подумала я. – Спасением, как рассказывал Старший Стиратель. Символом света и жизни. Может, он таким и задумывался?»

Солнце слепило. Я подняла руку заслониться.

– У тебя смешной палец, – заметил Зенон.

Я вздрогнула. Так и есть, он таращился на мой поломанный большой палец.

– Он показывает нам направление?

– О нет. – Я потрясла рукой. – Он функционирует иначе, погоду предсказывает. Сегодня точно отгадал дождь.

– Он знал, что я приведу тебя в свое тайное место.

– Чудесное место, и мечты о счастливом мире чудесные. Спасибо тебе.

– На следующем свидании отведу тебя в отходник.

– Хочешь поразить контрастом?

– Именно, – рассмеялся Зенон. – Представлю тебя кое-кому, вы виделись мельком, они хотят познакомиться поближе.

– Кто?

– Друзья.

Я ждала, но Зенон не собирался отвечать.

– Снова сюрприз?

– Да.

Я смотрела на солнце, оно двоилось, распадалось на два сияющих круга, затем снова сходилось, лишая зрения.

– Магда вернется? – спросила я Зенона.

– Да.

– Что бы ни было, она со мной?

– Да.

– И ты? Всегда?

– Да.