Я как оригами. Могу складываться пополам множество раз, пока не стану кем-то другим.

Perfectum мало отличался от «Будущих жизней», та же прохлада в вестибюле, этажи, сверкающие на солнце чистотой зеркальных панелей, ненавязчивая музыка, бесплатный доступ в Мираж. Умные экраны рассказывали о пользе корректуры генетического материала. Улыбчивая администратор встретила меня у дверей, милые медсестры стояли наготове. Черт бы их всех побрал, железяк! В каждой я видела Саманту, свою навязчивую сиделку!

– Я записана к корректору Киру на пятнадцать тридцать.

– Ваше имя, пожалуйста.

– Агнесс Джонс.

– Вы пришли чуть раньше, госпожа Джонс, у корректора еще две пациентки. Могу предложить вам кофе, чай, сок, гармонизированную воду. Провести вас в индивидуальную комнату отдыха?

– Нет, благодарю, я подожду возле кабинета. Это возможно?

– Безусловно. Медсестра проводит вас.

– О нет! – резко выдохнула я. – Просто скажите, куда идти.

– Этаж-сад, двадцатый уровень. Весь уровень отдан операционным корректора Кира. Кабинет возле внутреннего озера.

Корректор подсказал записаться под выдуманным именем. Саманте и Калебу я сказала, что поеду на шопинг. Удачно, что возле Perfectum располагался огромный торговый центр, я могла потеряться в нем, не вызывая подозрений. Калеб навязывал мне Саманту, я выразила негодование предельно ясно.

– Мы с ней и нужду справлять вместе будем?

В принципе, Саманта была бы не против.

Калеб как-то дернулся, покраснел и согласился. И вот я в Perfectum. Этаж в самом деле оказался садом. Повсюду цвели цветы, ветвились кустарники, под открытым небом шелестели кроной деревья. Атриум на двадцатом уровне – прихоть самого востребованного корректора в городе. Я задержалась возле необычного красного цветка: лепестки расходились звездой, большие, тяжелые. Сердцевина сочно желтела, завивались стрелки тычинок. Цветок пах ванилью. Я засомневалась в его естественном происхождении, скорее всего, он тоже подвергся тщательной корректуре. Зеркало пруда блестело в холле напротив двери в кабинет корректора. Вокруг стояли широкие синие кресла, три заняли женщина, ее сын и ультрамодная сумка-трансформер, огромная, неоново-зеленая. Женщина оживилась, увидев меня. На ней красовался розовый спортивный костюм из термовосприимчивой ткани, обеспечивающей идеальный комфорт. Недавно я сама хотела подобный, но сейчас резко перехотела. Женщина походила на огромный леденец и улыбалась приторной улыбкой. Она заговорила, едва я успела сесть. Как можно дальше от нее.

– Пробиться к этому корректору сродни квесту сейчас. Никогда не сидела в очереди, так увлекательно!

– Да уж, – улыбнулась я и отвернулась.

Дама явно не поняла моей отстраненности, поэтому завела лучший в мире диалог – восторженный разговор с самой собой:

– Вам невероятно повезло, дорогая.

Она подобралась в кресле, толкнула сына, чтобы он уперся в спинку и не мешал обзору. Мне пришлось повернуться к ней.

– Корректор Кир лучший. Поэтому и запись на три года вперед. Мы, – дама вскинула подбородок, – записались всего за год как постоянные клиенты.

Я молча кивнула. Дамочка щебетала без перерыва, я разглядывала ее сына, игнорируя визгливый голос. Мальчик уставился в одну точку и почти не моргал, смотрел фильм или играл в игру, совершенно отстраненный от матери и происходящего вокруг. Мы были для него частью мира, куда он возвращался лишь для удовлетворения базовых потребностей: еды, гигиенических процедур, сна. Хотя, возможно, спал он тоже в виртуальной реальности. Я нередко видела подростков, до такой степени погруженных в Мираж, что они забывали, как общаться словами. Быстрота мыслей поглощала, слова теряли значение, казались слишком медленным способом общения, атавизмом.

Мать вновь оттолкнула сына, мальчик нахмурил красные брови, отмахнулся, пересел подальше, не поднимая головы.

– Мы вот пришли с третьим. – Женщина отогнула край сумки. Она заметила, что я не интересуюсь содержимым. – Смотрите, какая хорошенькая! Посмотрите же!

В сумке лежал инкубатор, под голубым светом дремал младенец в точно таком же розовом костюмчике. Волосы отливали серебром.

– Мы ошиблись с цветом, – сокрушалась мать, – глаза и волосы выбрали одного тона. Ах, ее пришлось подержать в искусственной матке чуть дольше оговоренного срока, легкие раскрывались или закрывались медленнее, я не разобралась… А при выписке обнаружилось, что мы прогадали с глазками. Хорошо, у меня стояла запись к корректору Киру, подправим обоих разом.

Она захлопала в ладоши. Тошнота, мучившая меня третий месяц, грозила выплеснуться. Ей дали разрешение на троих. Без всяких экспериментов. Ей не надо носить в себе потенциальную опасность для жизни, не надо мучиться с токсикозом, бояться родов. Она не разрывается от осознания близости к людям из Восьмого района. Вместо этого вознамерилась подправить и без того чудных детей.

– С мальчиком что-то не так? – Я осмелилась на вопрос.

– Хотим поставить блокировку.

– Миража? – уточнила я.

Она рассмеялась. Как будто я сморозила полную глупость.

– Эмоций. Он слишком остро все воспринимает.

– Разве на подобное дают разрешения? – Я продолжала падать в ее глазах.

– Нам дали разрешение на троих детей, дорогая. Мы можем получить лучшее, я же говорила. К тому же корректор Кир, как и мой муж, состоит в партии новаторов, борцов за идею величия декоративных людей, смелых защитников общества от консерватизма стандартных. Он берется за сложнейшие корректировки. В партии им довольны, наш вдохновитель, по словам мужа, естественно, нередко говорит, что за Киром будущее.

Она оборвала речь на полуслове, прижала ладонь к губам.

– Не следует мне болтать, но вы же, дорогая, понимаете, материнство делает женщину излишне эмоциональной.

«Ты не излишне эмоциональная, ты дура», – почти вырвалось у меня, но распахнувшаяся дверь спасла нас обеих.

– О, медсестра, прекрасно! Алиан, выключай Мираж! – Женщина подхватила драгоценную ношу.

– При любых недомоганиях выходите на связь, мне не составит труда принять вас. – В проеме появилась вовсе не медсестра, доктор поддерживал под руку девушку с огромным животом.

Моя собеседница охнула, сумка соскользнула с ее колен, упала на пол вместе с моим сердцем. Сработала система защиты: дно и бока мгновенно увеличились, надулись. Ребенок тихо пискнул. Доктор смерил следующую свою пациентку хмурым взглядом.

– Запомнили? – обратился он к беременной. – Сперва связываетесь со мной и только после этого посещаете выделенного вашему району врача.

Девушка закивала. Серое платье выдавало в ней жительницу Восьмого района. Когда они пожимали руки, я не заметила никакого маникюра, зато ссадины на запястьях синели, как больничные кресла. Девушка пошла по коридору, покачиваясь, никто не предложил ей робота-каталку. Я точно знала, что на улице ее не ждет личный мобиль. Она вернется в Восьмой район пешком, как и пришла. Идти часа четыре. Саманта говорила, беременным полезно ходить, заставляла совершать прогулки по утрам и вечерам. Я вдруг захотела пройтись с ней, прямиком в Восьмой район. И найти брата, а лучше его жену. Спросить, каково им живется, ей и ее стандартному ребенку.

– Госпожа Джонс, – повернулся ко мне доктор, – я корректор Кир. Мы с вами общались в Мираже, рад, что вы все-таки решились.

– Я… я тоже. – Сначала я не поняла, почему он сказал мне «Джонс», из-за разговора с неоновой женщиной все вылетело из головы.

– Приму вас через десять минут.

– Так быстро? – возмутилась женщина.

– Госпожа Адамс, я подготовился к приему, вам не о чем переживать. – Корректор говорил с мягкой настойчивостью в голосе. – У вас плотный график, я помню, мы быстро управимся.

Он сам поднял сумку с малышкой, подождал, пока мать дозовется сына, пропустил их вперед. Десять минут ушло на обоих. Перекроить колбочки и палочки сетчатки у младенца, сломать жизнь подростку.

«Госпожа Адамс» – так обратился к женщине корректор. Я знала одну Адамс, чей статус позволял иметь троих детей. Оливия Адамс, жена Главы Спокойствия – генерала Адамса, отвечающего за подавление беспорядков в Восьмом районе. Он привык укрощать недовольства сотен людей, усмирить эмоциональные всплески сына ему проще простого. Розовое пятно выпорхнуло из кабинета, треща от восторга. Девочка в инкубаторе-переноске плакала, крошечный рот дрожал от обиды, глазки покрывала эластичная повязка.

– Что бы мы без вас делали, Кир! – Оливия Адамс послала в глубину кабинета воздушный поцелуй. – До встречи в четверг!

Сын с ней не вышел. Процедура установки блокиратора, видимо, требовала реабилитации. Его катили сейчас по лабиринту коридоров, в ВИП-палату, где он очнется другим человеком.

– Госпожа Джонс, проходите, пожалуйста.

Кабинет совсем не походил на медицинское помещение, дизайнер постарался на славу. О том, что здесь проводились манипуляции над людьми, говорила лишь стеклянная перегородка за спиной корректора. За ней возвышалась округлая кушетка, на полстены темнел выключенный монитор. Лампы едва горели, свет приглушили, в стене переливались пробирки и склянки с разноцветной жидкостью. Корректор нажал что-то на своем столе, стекло расцвело розами. Розы сменились полем васильков, нежные зонтики тянулись к солнцу, в синем небе пролетали птицы. Кабинет наполнился ароматом свежести.

– Итак, вы хотите… – Корректор Кир жестом предложил мне присесть в кресло напротив.

– Она тоже часть эксперимента? – Я не дала ему договорить.

– Простите?

– Эта девушка. – Я указала на дверь.

– Она приходила подкорректировать детей.

– Я не про Оливию Адамс, не притворяйтесь, что не поняли. Беременная. Откуда у нее возможность прийти к вам на консультацию? В Восьмом районе они еле наскребают на своих низкоквалифицированных специалистов.

– Вы осведомлены о проблеме деторождения в Восьмом районе? – улыбнулся корректор. – Вам про это брат рассказывал?

Я остолбенела. Он знал про брата. Калеб клялся, что стер из базы данных любые упоминания о нашем родстве.

– Не пугайтесь, госпожа Дэвис. Дальше стен этого кабинета информация не пройдет. Как вы в курсе о делах семейства Адамс, так и я в курсе, что ваш брат участвовал в Борьбе за Детство и, отказавшись признавать детей собственностью и ценностью государства, добровольно ушел в Восьмой район.

– Он неправильно понимал постулаты нового общества, – процедила я, – думал, что детей начнут отнимать. Виновата его жена, он ее любил, вы же знаете, из-за любви мы совершаем безумства. Родители ему объясняли, что партия никогда бы не стала отнимать детей. Он и слушать не желал.

– Конечно, они не стали, – подтвердил корректор. – Просто начали выдавать разрешения, придумали экзамены. Позволили вносить изменения в генетический код. Разумеется, в лучшую сторону. А еще позволили украшать детей. Именно поэтому вы связались со мной?

– Вы не ответили на мой вопрос, – возразила я.

Мне не нравилось, когда говорили с усмешкой. Корректор Кир производил впечатление приличного человека, с его гладкой кожей, ухоженными ногтями и вкрадчивым голосом, но он издевался надо мной.

– Я тоже могу бросаться аргументами. Вы не хотели записывать меня на прием. Но когда услышали про эксперимент, сразу поменяли решение.

– Я поменял решение потому, что вы грозились наложить на себя руки. Подобного я позволить не могу, все-таки я врач. Да, я член партии, о чем вам уже поведала госпожа Адамс, оттого и позволяю себе немного иронии. Поверьте, мы подшучиваем друг над другом на важных собраниях, как все нормальные люди. Но в первую очередь я врач, я забочусь о здоровье граждан и, кстати, не могу разглашать конфиденциальные данные о пациентах.

– Значит, я ухожу.

– Не глупите, Карен. Вы нашли меня. Вы пришли сюда. – Он делал акцент на слове «вы». – Вам что-то от меня нужно? Давайте так. Я говорю вам: да, она часть эксперимента. Но не как вы. Она носит под сердцем желанного ребенка. Просто хочет, чтобы у него было больше шансов выжить. Ваша очередь.

– Я хочу проверить его, – я указала на живот, – ее. Это девочка. Проверить и откорректировать.

– Нет.

– Я заплачу, у меня есть деньги, поверьте. Мой муж…

– Весьма наслышан о нем. И все же нет, карьера дороже нам обоим. Если я сорву государственный эксперимент, сами понимаете.

– Зачем вы тогда согласились принять меня? – Я развела руками, обида подкатила к горлу.

– Любопытство, госпожа Дэвис, – моя главная слабость.

Что-то надорвалось внутри, живот затвердел, дыхание перехватило.

– Вам плохо? – Корректор тут же подбежал ко мне.

Трясущимися руками я достала из кармана сложенный вчетверо листок:

– Посмотрите.

Он скользнул взглядом по распечатке.

– Откуда это у вас? – Он потряс листком. – Вам не положено знать.

– Пожалуйста. – Слезы душили меня, но я держалась. – Проверьте. Это было в почте мужа. Он скрывал от меня пять месяцев. Я воспользовалась старым способом, перенесла слепок из его Миража на бумагу, чтобы он не отследил, не понял, что я подключалась к нему. Что мне делать? Помогите мне!

– Прервать беременность вам не позволят.

– Я знаю, подписывала все эти бумажки. Я не прошу вас прерывать. Хотела бы, пошла бы к менее знаменитому врачу. Эта чертова Адамс права, мы хотим лучшее для своих детей, – голос все же подводил, – и я хочу, чтобы моя Анита жила. Я не могу… не могу ее потерять.

Он отложил лист.

– Пожалуйста! – простонала я.

Стекло перестало источать солнечный свет, исчез аромат цветов. Загорелась лампа, включился экран.

– Прошу. – Корректор помог мне подняться.

Я ничего не почувствовала, как он и обещал. Игла вошла в живот, я зажмурилась, открыла глаза и даже сумела расслабиться. На одной половине экрана завились спирали ДНК, на другой – цветное видео девочки, угнездившейся во мне. Она пока мало походила на человека. К этому я вполне была готова, ведь я наблюдала за развитием Кассандры в колбе. Ручки – не ручки, ножки-завиток, прозрачная кожа, видны тонкие синие венки. Большая голова, полукружия глаз, гибкая, длинная ветка пуповины. В искусственной матке она черная, здесь – белесая, с кровавыми прожилками. Я внимательно изучала ребенка. Корректор всматривался в ДНК, некоторые части вспыхивали зеленым, некоторые – синим, один участок полыхал красным.

– Вот, – доктор нашел изъян, – увеличить зону. – Спираль распалась на части, хромосомы с ошибкой заполнили экран. – Трисомия восемнадцатой хромосомы. Диагноз установили верно.

Я подняла голову, он мягко уложил меня обратно.

– Как такое возможно? Мы с Калебом генетически идеальны.

– Вы считаете, это ваш ребенок? – Корректор теперь говорил иначе. Так же вкрадчиво, но уже без ироничных интонаций. – Нет, конечно, она ваша, вы носите ее. Но сомневаюсь, что она из ваших клеток.

– Не может быть!

– Вас не посвятили в детали, это в рамках эксперимента.

– Калеб… – Во рту пересохло, я плохо выговаривала слова. – Калеба уж точно посвящали.

– Что ж, – корректор выдержал паузу, – мы все дети бога и только потом родителей. Знаете, я верю в судьбу, несмотря на то что корректорам вроде как не к лицу. В юности я даже увлекался предсказаниями по картам, бабушка научила, она исследователь утраченных традиций, историк, если обобщить. Не будем отвлекаться. Ребенок есть, вам от него не избавиться. И есть проблема. Трисомию-18 называли синдромом Эдвардса. Он и раньше встречался нечасто, мы, естественно, исключили полностью его проявление в генетическом коде. По статистике чаще он наблюдался, – корректор указал на изображение плода, – у девочек.

– Как он проявляется? – потребовала я.

Он не стал увиливать:

– Возникают аномалии черепа. Нижняя челюсть и ротовое отверстие маленькие. Глазные щели узкие и короткие. Ушные раковины деформированы, расположены низко, несколько вытянуты. Мочка отсутствует. Наружный слуховой проход сужен. Грудина короткая, из-за чего межреберные промежутки уменьшены и грудная клетка шире и короче нормальной. Продолжать? Дефекты внутренних органов: сердца, мозжечка.

– Достаточно.

Я закрыла глаза, главное – не разрыдаться. Мало того что ребенок, скорее всего, не мой, так еще и настолько болен. Месяц назад я бы осталась равнодушной, но я уже любила ее. Боялась признаться в этом: любовь росла, рос страх.

– Помогите нам.

Корректор вытащил иглу.

– Не смейте отказывать мне! – Я откинула его руку с аппаратом заживления.

– Надо обработать, Карен, успокойтесь. Мы внесем корректировку. Устраним угрозу функционирования ее организма.

Дыхание перехватило, я открыла рот, чтобы благодарить его, но корректор поднял палец:

– Устраним, но нельзя вставлять здоровые хромосомы.

– Почему? Она что, все равно родится больной?

– Тише. Здоровые гены сразу же определят при следующем осмотре. Ребенка извлекут. Вас с мужем накажут. Вторую девочку…

– Кассандру.

– Вы лишитесь и Кассандры. И речь не о том, что ее определят в другую семью. Ее ликвидируют, никому не нужен чужой ребенок.

– Что же делать? Что мне делать?!

– Во-первых, лежать смирно и глубоко дышать. Во-вторых, – он вздохнул, – вы столь сильно интересовались моей пациенткой из Восьмого района. Видимо, не зря. Ничего не происходит просто так.

– Не понимаю…

– Предлагаю вам поучаствовать в еще одном эксперименте, – корректор заговорил медленнее. – Perfectum предлагает его женщинам из Восьмого района, поощряя крупной суммой. Денег вам я не предложу, но заменю больные гены. Программа в любой больнице определит новые как все те же больные. Но это будут совершенно иные коды. Более того, ваша Анита родится с внешними аномалиями, но проживет долгую жизнь.

– Разве у меня есть выбор? – Я даже думать не стала. Решение соскочило у меня с кончика языка. – Делайте!

– Тогда приступим.

Мы оба были решительными людьми. Прекрасно. Решительные делают этот мир.

Маска появилась сама собой. Я глубоко вздохнула. Кажется, я смирилась с вмешательствами в мой организм. И теперь страстно желала положительного результата.

– Не бойтесь, – подбодрил меня корректор, – вы сможете прогуляться по торговому центру после процедуры и прийти домой вовремя.

Я радовалась за Карен и ее ребенка. Вместе с ней прошлась по магазину: в общей ванной натирала тело гигиеническим гелем – купалась в аромате, царившем в полном света просторном здании, где летали крохотные птицы, плескались яркие рыбки и периодически выплывали ненастоящие женщины, предлагающие проследовать в кафе или приобрести модную в этом сезоне обувь. Душевая заполнялась паром, а мы вместе с Карен проходили сквозь рыбок, птичек и женщин и направлялись от одного детского отдела к другому. Голограмма. Мне нравилось новое слово.

– Магда пришла в себя, – шепнула Эн, скользнув голым плечом по моей спине. – Хочешь посмотреть?

Я с трудом оторвалась от мягкой ткани, Карен нажимала какие-то незаметные датчики на воротнике, выбирала цвет в палитре, мелькавшей на определенном участке платья. Такого маленького. «А на меня есть такое?» – мысленно спросила я.

– Покажи. – Еле вынырнула из иллюзии, заполнившей сознание, оставив Карен выбирать между желтым и лимонным.

Магда рассматривала медика, объясняющего ей про ограничитель.

– В основании шеи установлен блокиратор. Ты сможешь использовать способности, но не в полную силу. Для твоей же безопасности.

– О, как он достоверно врет, – сказала я Эн.

– С чего ты взяла, что он врет? – вскинулась Эн. – Он медик!

– Вот бы Магда послала его! – перебила я ее возмущение.

– Пошел вон, – громко произнесла Магда. Медик разинул рот, Магда тоже. Они с минуту смотрели друг на друга, после чего медик развернулся и вышел.

– Х-011… – Эн моргнула, связь с Магдой пропала. – Что… Как она услышала тебя?

Ее не успокоила моя попытка списать все на совпадение.

– Она услышала тебя! Ты раскрываешься, да? Почему ты молчишь?

– Что ты хочешь, чтобы я сказала?

– Правду!

В тот момент я была больше Карен, чем Яра. Эн бы не понравилась правда Карен. И я просто покачала головой. Эн хмыкнула, почти как Кью, но я отогнала и это совпадение. Меня заполняли другие мысли.

Мальчику в Perfectum установили блокиратор, Магде установили блокиратор, выходило, Ковчег перенял технологии прошлого. Получается, Карен все же существовала по-настоящему!

– Вчера я снова читала. – Секреты я делила с Зеноном, оттого, наверное, не открывала их Эн – слишком много будет ушей. – Карен ходила к этому корректору. Какой он страшный! Ухоженный, с холеными длинными пальцами, брр. Разве у мужчин бывают чистые ногти? Казалось, он оторвет от нее кусок, достанет ребенка из живота и выбросит! Глаза горят, ярко-синие, как его лампы в операционной. А разговаривает как нежно!

– Он так ей не понравился? – спросил Зенон.

– Кому? – не поняла я.

– Ну Карен этой.

– Она от него без ума. Она его чуть не расцеловала! Но он жуткий. После ее прихода с ним кто-то связался. Не по Миражу, а по какой-то круглой штуке. Голос было слышно.

– Вы закончили вторую часть эксперимента?

– Так точно.

– Замечательно. Вы бесценный сотрудник, корректор Кир. Мы рады сотрудничеству.

– Взаимно.

Я повторяла слова и будто слышала говорящих, даже интонации выходили похожими.

– И все. А он врал, я точно знаю. – Я кивала без остановки.

– Яра, ты читаешь и его файл? – Зенон выглядел растерянным.

– Нет.

– Тогда откуда ты знаешь, что с ним кто-то связался? – Зенон перешел на громкий шепот, хотя ему явно хотелось кричать. – Карен там присутствовала?

– Нет же, говорю, после ее ухода.

– Как тогда она описала то, чего не знала?

– Она и не описывала. Я увидела его довольную физиономию.

Я увидела: корректор вынырнул поверх текста. Картинка всплыла прямо передо мной. Просторный кабинет, массивный стол. Штука, светящаяся голубым и чуть подрагивающая от интонаций говорящего.

– Яра, – Зенон нервничал, – с тобой что-то происходит.

Чужой и, возможно, нереальный мир проникал в мою реальность.

– Зенон, когда ты поведешь меня в отходник? – спросила я, лишь бы что-то спросить.

Но Зенон тоже отлично умел пропускать мимо ушей вопросы:

– Разбей планшет. Доложи. Посидишь в карцере денек. Потом будешь в безопасности.

– Ты хоть раз в карцере бывал? – обиделась я.

– Десять раз в прошлом году, три – в этом.

– Да как ты жив вообще?

– У меня нет клаустрофобии. Я там отлично высыпаюсь. Не переводи разговор.

Я пообещала ему, а сама продолжала читать, все больше теряя буквы и явственнее вызывая картинку. Периодически напоминала Зенону о свидании в отходнике. Размышляла, стоит ли открыться Эн, взять ее с собой. Внутренне торопила Магду, задержавшуюся в лаборатории. Если бежать, то вместе. Нельзя оставлять их Ковчегу. Я жалела, что не сблизилась с остальными девчонками. Зенон не спешил. Вообще он будто бы стал избегать меня, в особенности разговоров о Карен. Мы опять больше молчали. Я не наседала, скорее всего, он готовил план. Друзья, о которых он говорил, помогут нам сбежать! Для этого он и хочет отвести меня в отходник! Зенон уговорит своих друзей, что Магда и Эн пойдут с нами. «Все должно происходить тайно, тихо, им нельзя привлекать внимание, – успокаивала я себя. – К тому же рискованно приводить новеньких, Зенон, должно быть, готовит почву». Я открыла в себе умение ждать, о котором никогда не подозревала.

Зато активизировалась Эн. Она постоянно говорила о Вите, о том, что ей кажется, что он смотрит на нее, что наверняка она ему тоже нравится и как страшно, если Стиратели узнают о ее чувствах. Эн рассказывала это не только мне, она вздыхала над Кью, Ди и другими, а они, за исключением Кью, вздыхали в ответ. Спальня вечерами полнилась девичьими мечтами. Мечты не поддавались правилам.

– У старших девочек есть эмпат. Она так и трется возле Вита. Худая слишком, одни кости. И лицо вечно грустное, недовольное. Чувствует, что не нравится ему!

– Как далеко ты видишь? – изумилась я.

Эн хихикнула.

– Вита я увижу где угодно. Эмоциональная привязанность, как объяснил мой медик, усиливает способность.

– Ты рассказала про Вита медику?

– Ты думаешь, что самая умная? Нет, конечно. Я тоже умею хранить тайны. Особенно свои.

– Ладно-ладно, прости. И что ты еще подглядела?

– Их мало, старших. И они кучкуются так же, как мы. Одни с Демоном, по которому сохнет наша Кью, другие с Витом и твоим Зеноном.

– Он не мой!

– Эмоциональная привязанность, одиннадцатая. Я отлично вижу тех, кто мне небезразличен. Но странно, что ты то и дело пропадаешь из поля зрения.

Она перебралась ко мне на кровать.

– Эй, N-130, физический контакт и прочее! – прогрохотала Ди. – Кто-то может доложить.

Эн махнула ей рукой. Удивительно, но Ди рассмеялась. Она сидела, прижавшись спиной к стене, и следила за девочками. Эн дружила со мной, но в то же время ладила и с другими. Даже с Ди и Кью. Мне стоило попросить ее дать мне пару уроков по налаживанию отношений.

– Две минуты! – крикнула Ди. – Слышала, N-130? Иначе скажу Кью, она доложит Стирателям.

– Какая ты щедрая! – крикнула в ответ Эн, не оборачиваясь.

Я оглохла, Эн прижалась губами к моему уху, и крик пронзил всю голову. В звоне сложно было разобрать, что зашептала Эн.

– Я, кажется, догадалась, какие у тебя способности. Ты невидимка.

Я ударилась затылком о стену, отскочив от ее догадки. С минуту таращилась на нее в темноте. Глаза Эн всегда ярко блестели.

– Если бы… Но надо подсказать твою идею новому медику, – усмехнулась я. – А то бедняга все думает, что же я такое.

Мы с Эн просидели вместе больше отведенных Ди двух минут. На душе стало легче. Все-таки Ковчег не справлялся: то, что удалось сделать с Кью и Ди, не срабатывало на Эн, Магде и мне. Пока не срабатывало. Вместе с Эн, прежде чем она уснула, я полюбовалась прикрытым респиратором лицом спящего Вита. Попыталась разглядеть Зенона через нее. Но Эн не наглела, она пользовалась способностями ровно настолько, чтобы видеть лицо – ничего более. Во многом Эн сама как невидимка. Бродит где хочет, стоит ей прикрыть глаза.

Исчезала и Кью. Она все чаще отсутствовала на уроках, в Пирамиде, в спальне. Кью открывала совсем другой Ковчег, никаких сомнений, ведь ее способности могли принести пользу, а показатели неизменно росли. Она точно нашла, как себя занять, и я невольно сравнивала ее с Ханой. Они обе умели добиваться своего. Я же умела три вещи: скучать, сомневаться и пожирать саму себя. Промахи в Пирамиде добавляли уныния. Учитель на своих лекциях ловил меня спящей, направлял в карцер. Новый медик шипел, что я мусор. Эн мечтала. Магда не возвращалась. Зенон отмалчивался. Карен обрастала любовью и животом. Я сходила с ума.

На полке теснились кривые бумажные фигурки.

– Жираф? – Калеб взял двумя пальцами ближайшую.

– Голубь!

– Тогда это жираф?

– Калеб, это журавль.

– У тебя все птицы на жирафа похожи. О, это лягушка?

Мне давались исключительно лягушки. Я вспомнила, что в детстве увлекалась оригами. Увидела в Мираже фильм, в котором девочка складывала бумагу особым образом: уголок к уголку, сгиб к сгибу. Вертела-крутила, и у нее выходили животные и птицы, далекие от реального вида, очаровательно хрупкие. Выпросила у мамы бумагу, непременно настоящую, рисовую, как у девочки из фильма. Мы обшарили весь Мираж. Бумагу заменил синтетический материал, прочный, нервущийся, всевозможных цветов, сохраняющий форму, программируемый и быстроразлагающийся. Я складывала, соединяла, высовывала кончик языка, отмеряла, выводила ролик из Миража на стену, следила за движениями рук девочки. У меня выходили лягушки, хотя я делала слона, цветы, пингвина. От огорчения я терла нос, выходила к маме с красным лицом и страшными фигурками. Мама выстраивала их в ряд. Самые страшные закапывала в цветнике, чтобы удобряли почву. Я топтала свежие бугорки земли и кляла материал. Вот если бы мне бумагу!

Детское увлечение захлестнуло меня, когда я поняла, что Анита в безопасности. Лягушки вновь поселились в доме, одну я даже отнесла в «Будущие жизни». Попросила повесить так, чтобы Кассандре было видно.

– На данном этапе развития ребенок воспринимает мир иначе. – Калеб сделал вид, что нечаянно уронил фигурку. – Конь?

Он давно забыл, что когда-то тоже увлекался старинными хобби. Мы встречались уже два месяца, когда в Мираже Калеб показал фото со своими фигурками.

– Полимерная глина, мусор по большому счету, – пояснил он. Среди фигурок точно был конь, сейчас я вспоминаю. Нормальный, не то что мой, похожий на настоящего. – Иногда балуюсь.

Во всем, что он лепил, легко угадывался оригинал – цветы, животные, транспорт, здания, люди. Он и меня слепил, точнее, мою голову, все жаловался, что нос не выходит. Но вот теперь вышло. Калеб слепил меня, подарив то, что я страстно желала. А я ненавидела творение его рук.

– Это лилия. – Я отвернулась. Он повторял слова Саманты с теми же металлическими интонациями. Вертел лилию-коня и качал головой. Вид его говорил: «Я сомневаюсь в твоей дееспособности, Карен». Я хотела установить связь. С Анитой. С Кассандрой. Я не дура, Калеб.

Карен изменилась. Обследование не выявило вмешательство в экспериментального ребенка, и она успокоилась, разговаривала с растущим животом, прикладывала руку к стеклу, за которым плавала вторая дочка. Ковырялась в Мираже в поисках лучшей кроватки, наладила отношения с Самантой, решила оставить ее в качестве няньки. Она стала скучной. Мне хотелось узнать смысл эксперимента, а она писала о своей безграничной и растущей любви и стремлении внушить Калебу такие же чувства. Мне же хотелось узнать больше о загадочном корректоре и его собеседнике.

– Ну хоть бы что-то произошло, – попросила я.