Ничто так не ранит, как обломки воспоминаний.

Назначение обсуждалось не меньше, чем произошедшее с Магдой. Все девочки гадали, куда же назначат их, когда придет время. Стоило задуматься, сколько из нас вообще дотянет до назначения.

Встреча с Лидером не изменила нашей жизни. По крайней мере, моей. Наоборот, она отбросила меня в прошлое.

«Ты не заботишься о завтрашнем дне», – сказала Лидер. И я представила вместо нее маму. Мама бы отлично управилась с Ковчегом, она умела отличать человека, способного выжить, от обреченного на смерть. И произнесла бы эту фразу с подходящей интонацией: «Яра, ты не заслуживаешь никакого назначения» – я прокатывала свои мысли маминым голосом туда-сюда.

– Это ничего не значит, – сказал Зенон.

Мы сидели в лифтовой зоне, невидимые, и в основном молчали. Я не могла выдавить ни единого слова, отвертка торчала из-под рубахи, скучая без дела. Зенон запрокинул голову, изучая потолок, по всей длине которого нам подмигивали датчики наблюдения.

– Лидер не склонна делать поспешных выводов. Она не отдает приказа ликвидировать младших, которые не показывают результата.

– Ждет, пока сами умрут?

– И да и нет.

– Ей все равно?

– Возможно. Она выжидает, я думаю. Иногда потенциал раскрывается не сразу, и, как мудрый лидер, она это знает.

Он имел в виду себя. Ко мне не поворачивался, не хотел, чтобы я восприняла его слова как намек на то, что я могу попросить подправить мои способности.

– Можешь не переживать. – Я уперлась взглядом в его плечо. Мы сидели близко друг к другу, запахи душевой витали над нами. Аромат его средства для душа отличался от того, чем пользовались мы. Наверное, мальчикам и девочкам предоставляли разные гигиенические наборы. – Я боюсь боли. Я не выдержу никаких процедур, даже в Пирамиде с трудом справляюсь. Глупо, но я не боюсь смерти, лет в десять я поняла, что умирать не страшно. А вот мучиться перед смертью – этого я очень боюсь. Хочется моргнуть и умереть. Как думаешь, здесь подобное возможно?

– Можем как-нибудь проверить.

Мы снова замолчали. Я ковыряла болячку на ноге. Отбила, когда в очередной раз свалилась перед монитором.

– Кто провожал тебя на Церемонию? – Я дернула корочку на ране, локтем зацепив штанину Зенона.

Он опустил голову:

– Мама, отец, брат. Еще у меня была сестра, но ее я потерял задолго до Ковчега.

– Они плакали?

Зенон кивнул:

– Мама. Брату я не разрешил, он послушный, только носом шмыгал.

– Мать Магды тоже плакала.

Зенон кивнул во второй раз. А я громко шмыгнула носом.

Мы с ним много молчали. Я до сих пор не до конца не понимала, почему он приходил раз в две-три недели, почему я ждала его каждую ночь и долго не засыпала. А когда все же провалилась в сон, мучилась одинаковыми смазанными обрывками: в них я перескакивала из чистого мира Карен, в чью жизнь я погружалась все глубже, в темные подземные коридоры. Плутала под светом редких ламп в поисках выхода, упиралась в стену. Сбивала кулаки в кровь прежде, чем стена отходила в сторону, возвращая меня на светлые улицы, в поток скользящих по ним мобилей. Я садилась в один из них, доезжала до очередной стены, у которой плакала девочка. Лицо ее я не могла разглядеть. Сны возвращались в Пирамиде. Девочка поворачивалась, странная, с удивительными синими волосами и ярко-голубыми глазами. Она плакала пеплом. Слезы не текли по странно переливающимся щекам, а поднимались в воздух легкими темными клочьями. Иногда в снах я на мобиле добиралась до большого здания, похожего на то, где Карен получила ребенка, бесконечно долго поднималась на лифте, шла по пустому этажу и открывала дверь в кабинет. Внутри на высоком столе лежала Магда. Ее тело окружало подрагивающее защитное поле, а на планшете, прикрепленном к столу, вместо кода значилось: «Проект „Декоративные дети“». Этот сон в Пирамиде не повторялся. Хотя я отчаянно цеплялась за него и Магду. Я скучала по ней. Скучала по Филиппу, которого надумала, и представляла, как в один день он выйдет из лифта или кто-то из Стирателей снимет шлем и я узнаю знакомые черты. Тосковала по семье, пусть даже они не плакали во время Церемонии. Злилась на Зенона, что он не приходит чаще. В какой-то момент мне показалось, что после слов Лидера он больше никогда не явится, что ему не нужна бесполезная Яра. Но он пришел. И с ним мне нравилось молчать.

– Даже дурочка превзошла тебя, – заявила Кью в столовой. – Если тебе что-то и светит, так это служба чистоты – туалеты драить или посуду. – Она выставила в мою сторону вилку. В ее зубах застряли волокна мяса, ей не хватало гемоглобина, поэтому назначили мясную диету. Я уныло жевала кашу с отрубями.

Кью всем трещала, что я опозорилась, ведь Лидер лично выделила меня как отстающую. Она объявила девочкам, что со мной опасно общаться. «Не замарайтесь» – так она выразилась. Я показала ей язык.

– Умнее ничего не могла придумать?

– Не могла, ты мне надоела. – Я запихивала за щеку очередную ложку. Вязкая субстанция склеивала зубы. – Мерзость. – Я обращалась и к каше, и к Кью.

– Ты завидуешь, – хихикнула Кью.

– Отстань от нее. – Эн пнула Кью под столом.

– Ты не знаешь, о чем она думает. Пытается быть добренькой, но боится. Мы же все знаем, что ты боишься, Х-011. Тут даже мысли читать не надо.

– А как насчет мысли о каше на твоем лице?

– Ешь сама, приятного аппетита.

Стиратель прошел мимо, мы примолкли. Я облизывала ложку и переводила мысли в другую сторону. Кью не совсем права, меня могли взять и в отходник, к таким же отходам. Что такое наблюдение и как попадают наверх, нам до сих пор не объяснили.

– Начинай завидовать своей подружке.

Кью ненавидела Магду, которая и из лаборатории представляла угрозу лучшим показателям Кью.

– Эн, ты можешь посмотреть, что с Магдой? – как ни в чем не бывало спросила я.

– Нет. – Эн покачала головой, она сверлила взглядом свой безглютеновый батончик. – Этот блокиратор на ножках, Т-022, он там, с ними. Я как будто на стену натыкаюсь.

«Т-022. – Я почувствовала укол совести, я же чуть не убила его. – Совсем немного, и у меня бы получилось…»

– Что значит «у тебя бы получилось»? – Кью уставилась на меня, она прочитала мои предательские мысли. – Почему ты не скажешь им, одиннадцатая? – Она глядела на меня как на кусок мяса, почти плотоядно. – Это же поднимет твой статус. Скажи, что хоть что-то проявилось.

– Ты, что ли, волнуешься за меня? – Я приподняла брови, большего Кью не заслуживала.

– Вот еще.

– Эн, она за меня волнуется!

– Я должна тебе отомстить за муху. Поживи пока.

– О, как это мило, Кью!

Кью ковырялась в зубах, невинно глядя на ближайшего Стирателя.

– Посмотрите, как мало старших. Пусть нас будет больше. Пусть даже Магда выкарабкается.

Даже Магда… Кью невозможно было любить.

После каши лента раздачи выдала сладкий коктейль – сплошная пена. Мы прихлебывали его, морщась от приторности. Я полностью освободилась от гадкого чувства. Мне страшно захотелось спать. А точнее, чтобы наступила ночь и мы с Зеноном совершили очередную вылазку. Вдруг в этот раз получится уговорить его доехать на лифте на верхние ярусы. Найти Магду. Найти Филиппа. Если же он не придет, то есть «Декоративные дети». За полгода я узнала из жизни Карен о прошлом больше, чем за все занятия историей. Карен делилась яркими деталями, я трепетно выуживала их среди запутанных взаимоотношений с мужем и соседкой, с врачами и детьми: одним – в животе, другим – в огромной пробирке. Файлы появлялись сами собой. Я мысленно открывала следующий.

– Вы уже целовались с Z-033? – Голос Кью выдернул меня из чужого прекрасного прошлого.

– Убрать! – Стиратель ткнул меня носом в лужу поливитаминного коктейля, которую я выкашляла из-за неожиданного вопроса Кью, тряпка прилетела в затылок.

– Кью, я тебя ненавижу.

– Так целовались? – Эн тоже навострила уши, на меня глазел весь наш стол.

– Нет, – пробормотала я.

– Вот же, – фыркнула Кью. – Ну поцелуйтесь, мы посмотрим, Эн обещала нам показать.

– Не дождетесь.

– А Эн нравится его друг, – Кью говорила, как резала, – W-157. Он вроде запахи людей чувствует, бесполезная способность, как по мне.

– Ну а тебе кто нравится? – перебила ее Эн. Она не проявляла неприязни к Кью, воспринимала все ее издевки как шутки и спрашивала искренне. – Кто-нибудь покруче?

– Безусловно, – Кью гордо вскинула голову, – человек должен приносить пользу.

– Вижу, ты прониклась идеологией Ковчега, – сказала я. – И кто он?

– D-800. И я точно знаю, что интересна ему.

Мы с Эн переглянулись, Кью с ее отлично развитым умением периодически уводили на верхние этажи Пирамиды, скорее всего, там она и сблизилась с D-800. Вкус Кью пугал, D-800, Демон, напоминал груду камней, наспех сваленных в подобие человеческой фигуры. Огромный, широкий, со дня своего огненного выступления он стал еще больше. Демон числился в любимчиках Стирателей, часто помогал им выполнять обязанности, наказывать провинившихся. Он получил назначение «наблюдение».

– Он иногда общается с твоим Зеноном, между прочим. – Кью тут же ухватилась за мои размышления. – И с Витом. Слушай, может, ты замолвишь за нас словечко своему парню? Устрой и нам свидания – мне и Эн тоже.

Все девочки ждали ответа, я терла и терла стол, желая раствориться в белесой луже коктейля. И молчала.

Нас погнали на занятия, тряпку я оставила на столе. На уроке Кью подсела ко мне, она не унималась.

– Я серьезно. Если у тебя получится, я никому не скажу, что твой планшет неисправен.

– Не понимаю, о чем ты.

– Карен Дэвис, – заговорщически произнесла Кью и постучала указательным пальцем по моему виску. – Я ведь читаю мысли, не забывай, дуреха. Все твои шарики, отвертки, надежды – они походят на сопли, размазываешь их, размазываешь, самой не тошно?

Выскочка Кью вознамерилась влезть в мою голову прямо с ногами и изрядно там потоптаться. Ее длинный язык отнимет у меня и Зенона, и Карен, которую я только-только начала узнавать. Я обернулась к Кью и сказала громко и четко:

– Больше у тебя не получится!

Стиратели появились рядом моментально. Меня кинули в карцер. После тихого полугодия я умудрилась наворотить дел, но сползающая с красивых губ ухмылочка Кью стоила того.

Планшет полагалось взять с собой, смотреть занятия. Одиночная камера не отменяла обучения. Карцер представлял собой узкий горизонтальный ящик, давящий гробик без окон. Я тут же включила планшет: стены начали неумолимо приближаться. Чтобы справиться с наваждением, я вернулась к занятиям, то и дело натыкаясь на лицо Кью. Она сидела какая-то пришибленная, вялая. Меня воротило от нее, я выключила трансляцию. Побарабанила в потолок, звук гас мгновенно, едва родившись. Я бурчала под нос считалку, которую мы с Ханой придумали когда-то. Мы определяли, кому лезть в сточную яму за мячом Макса. Он уронил его в полную нечистот дыру, сам спускаться по скрипящим поручням не решился, а нам хотелось играть в мяч. Макс никогда не давал даже подержать мячик, не говоря об игре. А тут снизошел: «Достанете – будет ваш». Вонь из ямы выбивала из нас слезы, Хана раскачивалась над краем, поглядывала то вниз, то на меня, то на поношенные штаны.

– Меня мама заругает, – страдала она.

– Меня тоже. – Я собиралась с духом. – Побьет, точно побьет.

– Он красный, мячик.

– И весь целый. Макс выменял его у сына доктора. Говорил, что тот достал его у распределителей. За три дня работы в шахтах.

– О, поэтому он кашлял? А Макс за мяч что дал? – Хана тянула время.

– Он оставил сыну доктора целые зубы, – отвечала я.

Хана отошла от ямы.

– Давай посчитаемся? – предложила она. – Кому выпадет, тот и полезет.

Конечно, выпало мне. Считалку выдумала Хана, ликуя, указала на меня на последнем слове и посоветовала снять обувь. Голые пятки покрылись слоем грязи, штаны провоняли навсегда. Я носила их, не снимая, две недели в наказание. И мама забыла помыть мне голову. Зато не побила, потому что не смогла перебороть отвращение.

– Вонючка Яра, – издевался Макс, – нашла клад?

Клад, в отличие от меня, быстро избавили от запахов. Я отдала мячик Марку, через день он, Том и Хана затеяли игру – бросали об стену, хлопали три раза в ладоши, ловили:

Считалка прижилась у детей. Они считались и смеялись, Хана в красках рассказывала историю мяча, и в те моменты вонь возвращалась. «Тебе мячик доставать!» – Хана выбирала между моими братьями. Выпал Том, мой Том, любимый брат, который помогал смывать черную жижу с волос.

В Ковчеге забитые, тщательно запихнутые в укромные уголки воспоминания накрывали меня холодной волной. Карцер усилил эффект, я мерзла, обижалась на прошлое и настоящее и желала всем оказаться на моем месте. Сама же отчаянно представляла другую жизнь в другом времени. Интересно, есть ли в действительности другие измерения? В какую стену биться, чтобы попасть туда? Я включила планшет, нашла заветную папку и перенеслась в жизнь Карен.

Оно росло во мне. Внешне я пока не изменилась, Калеб говорил, будто объелась больше обычного, но внутри набирало силу то, о чем я даже думать не могла. По утрам организм делал попытки исторгнуть навязанный плод. Саманта деловито сновала за спиной, отдавала приказы ванной комнате: очистить, вызвать санитарных роботов, приглушить освещение, разбрызгать освежитель воздуха. Медсестра-робот предупредительно повышала уровень звукоизоляции. Калеб наслаждался утренней чашкой кофе и убегал на работу. Его повысили. Начальник Департамента распределения пищевых ресурсов теперь добирался на рабочее место в индивидуальном мобиле. Мобиль шуршал воздушной подушкой, по дороге выводил на приборную панель записи видеонаблюдения ночной смены. Калеб мило запрашивал отчет о прогнозах на расход пищевых ресурсов за текущий день, махал рукой Люсинде Лейн, учившей сына ползать по травке с помощью мнемосхемы для младенцев, отправлял на зеркало в нашей ванной какое-нибудь послание: «Моя любовь дает силу тебе, пока питательные вещества наполняют силами каждого члена общества».

– Карен, вы счастливая женщина, ваш муж всегда с вами! – поддерживала меня Саманта.

Конечно, он со мной всегда. В Мираже. Его улыбающаяся физиономия то и дело всплывала в углу, пока я просматривала новости или фильм либо изучала информацию для экзамена «Идеальная мать». Моя сиделка радостно сообщила, что от обязанности сдавать экзамен я освобождена. Но я продолжала заниматься назло ей. Мне ведь необходимо стать идеальной мамой для идеальной девочки – Кассандры, так я решила назвать СВОЮ дочь. Не существо в моем животе, а маленькое чудо в розоватой жидкости под стеклом. В основании искусственной матки, колбы, как называла ее я, или сосуда, как гордо именовал ее Калеб, поблескивали буквы и цифры. Я уже дала моей девочке имя, но здесь, в перинатальном центре, она значилась под шифром проекта «Декоративные дети». Кто придумывает эти названия? Идеальная мать, Декоративные дети? Хотя «декоративные» звучало лучше, чем «откорректированные».

Корректоры уже потрудились над Кассандрой. Несмотря на отредактированных родителей, природа в редких случаях умудрялась перетасовать хромосомы, как ей вздумывалось, допуская неприятные огрехи. Корректоры перестраховались, отбраковали слабые гены, заменили на здоровые. Мы повысили Кассандре способности к логике и вычислениям, заложили основу идеального слуха, чтобы она могла освоить любой музыкальный инструмент. Калеб настоял на большом объеме легких, высоком росте, умении видеть в темноте. Я выбрала голубые волосы, бирюзовые глаза и нежную перламутровую кожу. В свое время намучилась с золотым оттенком, что выбрали родители, да и алебастровая кожа Калеба потихоньку выходила из моды. Перламутр только замаячил на горизонте, я представила свою жемчужинку на пике популярности и уверенно обозначила запрос. Детка росла медленно, но при этом куда быстрее комка в животе, обследование которого назначили на следующий месяц.

– Минимум вмешательства, наша главная цель – естественность, – верещал доктор Пирс.

Я искала ему замену, не могла простить того, как они с Самантой со мной обошлись. Но никто из специалистов не хотел браться. В эксперименте участвовало несколько врачей, и пока ни на одного я не могла выйти. Усилий я не бросала, отмахивалась от постной мины Калеба в Мираже, искала дальше. Мне же еще рожать… Страшное слово! Значит, нужен лучший.

– А теперь овсяный отвар. – Саманта появлялась в туалете со стаканом мутной водицы. – Отлично восполняет силы.

– Маме бы такую Саманту, – сказала я Карен и повернулась на бок, стукнувшись лбом о стенку. Зачитавшись, совсем забыла, что лежу в тесном карцере, устроиться поудобнее не получилось. – За четыре беременности мама потеряла десять зубов и большую часть волос. С отваром, может, была бы здоровее, а там и подобрее.

Я говорила с Карен. Почти видела ее. Худую, нет, подтянутую, с длинными ногами, гладкой кожей золотого цвета. Вот бы и в самом деле такую увидеть! С блестящими волосами, уложенными прядь к пряди, никогда не путающимися. Уверенную в себе. Не страдающую болями в пояснице, надсадным кашлем ближе к ночи. Живущую в доме, который убирает сам себя. И вдобавок обитающую в каком-то Мираже, выдуманной реальности, вырывающейся прямо из глаз и показывающей картинки, книги, людей. А я бы пригласила ее к нам, вниз, – показать трещины на дорогах, куда провалились здания, выжженные земли за густой колючей проволокой, что совсем не защищает от радиации. Я бы познакомила ее с женщинами, рожающими самостоятельно по три, четыре, пять детей и надеющимися избавиться от нескольких, чтобы прокормить оставшихся. Порой они рожали уродов, радиация играла генами куда круче природы! Я бы сказала: «Не ной! Поменяемся хоть сейчас. Ты нырнешь в выгребную яму, я выберусь в твой чистенький мир!»

На миг почудилось, что я в самом деле вижу Карен. Женщина с копной каштановых волос обернулась, выглянула из-за искусственной матки и шепнула мне: «Декоративные дети». Из жизни Карен эти слова перебрались в название файла в моем планшете, а оттуда – в мои сны. Я теряла связь с реальностью и смешивала чужие воспоминания с собственными тревогами. Подправленная Кассандра снилась мне и превращалась в неправильную Магду. Карен ухмылялась несовершенству моей подруги и тут же кривила идеально очерченные красные губы:

Я решилась на убийство. Ковырялась в Мираже в своей комнате, сидя на выдвижном подоконнике, заменяющем балкон, над своими обожаемыми гортензиями. Лепестки переливались на солнце, постепенно меняя оттенки от голубого к глубоко-розовому и обратно. Я потягивала смузи из шпината, время замедлилось, в животе что-то шевельнулось, словно рыбка изогнула хвост и ушла под воду. Мираж дернулся, новостные кадры сбились. Я барахталась в нагромождении информации, глаза горели. Дом отследил учащение пульса, сбой в Мираже, отправил сообщение об ошибке. Мираж отключился. Смузи стекал с маленького балкона на гортензии. Я оперлась о стену. И поняла, что жизнь сломалась вместе с Миражом. Оно шевельнулось!

Кассандра уже три недели разминалась в искусственной матке. Оно же еле заметно булькнуло в животе. Напомнило о себе, потребовало внимания. Разрушило идиллию спокойного дня навсегда! До меня дошло: во мне живет человек, которому никогда не стать частью общества. Я не смогу выводить ЭТО на лужайку у дома напротив Люсинды и ее сыночка. Не смогу отдать в школу, ее просто-напросто не возьмут, она будет отставать от детей – слабая и наверняка не отличающаяся интеллектом. Повзрослев, не сможет устроиться на работу по той же причине. Я останусь привязана к ней на всю ее жизнь. Стандартные дети долго не живут. В худшем раскладе – на всю мою жизнь…

Я не говорила с Калебом о брате, упомянула раз, и мы закрыли тему, потому что брат выбрал жизнь в Восьмом районе. Дэвисы не могут быть связаны с кем-то из Восьмого района. Но этого ребенка… с ней жить только там. Отказаться от нее я не имею права, участие в эксперименте запрещает, значит, меня отправят вместе с ней… И Калеба, и мою драгоценную Кассандру.

Я перевернулась, оттолкнулась от стены и полетела вниз. Прямо на гортензии. Животом. Я не допущу подобной судьбы для своей семьи!

Дом заверещал сигналом тревоги. Я лежала на поломанных цветах, время уносилось далеко вместе с едва ощутимым ароматом гортензий. Веки дрожали, я обратилась в поток, горячий, тягучий. Живот сжался, затвердел. Я почти не чувствовала поясницы, ног. Нос щекотали мягкие лепестки, они перестали менять цвет, застыли на ржаво-красном. Или это брызнула кровь из носа? Я смотрела на них, близких и далеких одновременно, вспоминала брата. Он как-то прислал фото, бумажное, потертое. На нем мальчишка лет трех с волосами, похожими на эти лепестки: красноватыми, рыже-медными. «Это твой племянник. Его звали Тим». Дети в Восьмом районе не жили долго и счастливо.

– Анита, – вдруг поняла я. Я убила девочку, которую звали бы Анита. Уверена, что у нее были бы именно такие волосы.

Живот охватило огнем. Саманта бежала ко мне. Чертова Саманта… Спасибо…

– Живи, – прошептала я…

– Живи! – вскрикнула я вместе с Карен, планшет погас.

Я не могла успокоиться, слезы катились ручьями. Я лежала в темноте опустевшая, мысли вытекли со слезами. Стиратели явились примерно через два часа, проверили пульс, посветили в глаза. Их удовлетворили слезы.

– Твое наказание окончено. Мы можем проводить тебя для вечерних гигиенических процедур.

– Отведите меня в отсек, если позволено.

Ноги не слушались. Планшет нес один из Стирателей. Я не могла понять Карен, не могла понять мира, что мне открывался. Кто же впихнул эту папку в мой планшет? Кто отмеряет, что мне узнать?

В спальне я давилась плачем. Кто-то еще всхлипывал в темноте, все мы здесь, как Карен, одинокие и балансирующие на краю смерти. Я почти уснула, когда чужие всхлипы приблизились.

– Верни. – Кью сдернула с меня покрывало, села на край кровати. Зеленый свет от ночного освещения придавал ей болезненный вид. – Прости меня и верни!

– О чем ты? – Я потерла глаза, ни к чему ей видеть мою слабость.

– Я не могу. – Она закрыла рот рукой и снова всхлипнула.

– Кью, что случилось? Я после карцера совсем без сил. Чего ты хочешь?

– Я не могу. Я знаю, это ты сделала. Верни.

– Кью…

Кью приблизилась ко мне, нос к носу.

– Твоя Магда мечтает о платье в цветочек, держится за эту мысль и поэтому до сих пор жива. – Кью указала пальцем вверх, имея в виду лабораторию. – Демон хочет кого-то побить, прямо сейчас, неважно кого. Святая Эн боится обмочиться каждый раз при входе в Пирамиду, сейчас как раз лежит и думает об этом. Та вот хочет к мамочке, – Кью тыкнула пальцем в полумрак, – все пытается понять, что же она сделала не так. Вот ту изнасиловал Стиратель, их ограничивают в связях так же, как и нас, а у него кровь кипит, он об этом постоянно думает. Пока ты прохлаждалась в карцере, он обещал выбить ей глаз, если она станет кричать. Наш занудный учитель мечтает о личной встрече с Лидером. Он нас ненавидит, хочет выхватить у Стирателей оружие и убить тупых детей. И все они, – Кью опять ткнула в темноту спальни, – боятся, что не смогут выдать результат.

– Зачем ты мне это говоришь? – Я пыталась отстраниться от Кью, но она подвигалась ближе.

Губы ее дрожали.

– Я не знаю, как ты это делаешь, Х-011, но верни мои способности!

– Я ничего с тобой не делала! – Я вырвала у нее одеяло.

– «Больше у тебя не получится»… Ты так сказала!

– И что? Кью, слезь, пожалуйста! Кью!

Она сползла с кровати и встала на колени.

– Я тебя прошу, верни!

– Что ты творишь? Встань! Я не понимаю, о чем ты, честное слово. Пожалуйста, поднимись! Иди спать, ты устала или… или заболела?!

– Я не могу читать твои мысли. Ты вошла, я попробовала и не смогла.

Я тянула ее подняться, но при этих словах остановилась. Холодное ликование укололо сердце. Секрету Карен, моему секрету, больше ничего не угрожало.

– И все? Ты читаешь мысли любого, а мои нет? И тебя это тревожит? Я бы на твоем месте радовалась, после моей песенки особенно. – Я улеглась и накрылась покрывалом. Со мной творилось нечто странное, проснулось непривычное, чуждое ощущение покоя и удовлетворения. Кью дергала и трясла меня, я молчала.

– Мне надо, одиннадцатая, очень надо!

– Почему? – бросила я из-под одеяла.

– Потому что… потому что…

– Жаль. Ты не можешь ответить, а я не могу вернуть то, чего не забирала.

– Они меня накажут, ликвидируют. Неужели тебе плевать?

– Из-за одного человека тебя не ликвидируют, я уверена. К тому же я в конце списка, неудачница, не волнуйся из-за пустяка.

Кью перестала всхлипывать, повисла тяжелая тишина, буквально придавившая меня под покрывалом.

– Я тебе отомщу, обещаю, – сказала она наконец. – Найду способ.

Она двигалась бесшумно. Я же осталась лежать. Сон не шел. Кью непременно отомстит. Что со мной произошло? Первый раз я не прониклась чужим несчастьем. «Видишь, мама, я не бросилась помогать! Не такая уж я глупая!» Хотя как я могла помочь Кью? Как вообще у меня получилось лишить ее способности проникать в мой мозг? «Больше у тебя не получится», – сказала я. Мало ли что я сказала? Может, у нее временное помутнение?

Удовлетворение сжимало мне горло, я спустила ноги, хотела пойти к Кью, но легла обратно. Завтра поговорю с ней, слишком насыщенный выдался день. Магда, Т-022, Кью и… рыжеволосая девочка Анита, которая почти умерла там, среди гортензий.

Из дома разрешили выйти после первого триместра. Гадина Саманта не смыкала искусственных глаз, бдела, вдруг я выпрыгну из окна, или приму слишком горячую ванну, или разорву набухающий живот голыми руками.

Калеб говорил о том, как меня любит. Напоминал, что его новая должность открыла нам большие возможности. Любовь и эти возможности обретали очертания дома в три этажа, с садом и бассейном, в благодатной тиши элитного района.

Калеб обнимал меня и разглагольствовал о пользе свежего воздуха для детей, пока мы стояли напротив колбы искусственной матки. Наша девочка походила на инопланетного червячка. С хвостом и щелями жабр. Удивительно, как мы не похожи на людей, когда начинаем путь к жизни. Что еще удивительнее, мне так хочется касаться теплого, округлого живота, где сидит навязанный мне чужак. Но совсем не тянет положить руку на стекло, за которым алеет мой родной ребенок.

– Я ненавижу тебя, Калеб.

Планшет ушел в режим энергосбережения. Я пялилась в темноту, слова сыпались на меня с высокого потолка падающими звездами. Я стала Карен и даже через выключенный экран знала ее чувства.

Не стоило так обращаться с Кью. Мы все здесь в плену, нужно не забывать об этом…