Сердце человеческое – это то место, где затаился дьявол.

Все мое тело, все органы боролись внутри меня. Блокиратор накалился, шея нестерпимо чесалась, руки дрожали.

– Организм отвергает инъекции, очищается, – кинул вскользь Зенон.

Он держался в стороне, на расстоянии в три широких шага.

– Если бы ты захотела, он бы давно сломался.

– Вместе с моей шеей. – Мне было непривычно говорить с ним.

– Нет, он бы просто перестал работать.

– И что для этого нужно сделать? – спросила я, а сама прижала к груди шлем, будто желая защититься.

Зенон остановился.

– Пожелать, – слишком просто ответил он.

– И кто исполнит мое желание?

Зенон отвернулся, постоял так немного и тихо сказал:

– Да, хорошо они над тобой потрудились.

Я сжала шлем сильнее:

– Напоминаю, ты разговариваешь со Стирателем.

– Я внеконтрольный. Напоминаю.

– Почему твои данные идентичны другому внеконтрольному?

– Прекрасно… и этого не помнишь…

Зенон не смеялся надо мной, он нервничал. Внеконтрольные не носили блокиратор, его состояние объяснялось крайней напряженностью. Нужно надеть шлем и оценить частоту пульса, давление, уровень гормонов. Без шлема на голове я чувствовала себя голой.

– Ты видела капсулу? – спросил Зенон.

– Какую капсулу?

– Вы доставили груз с Ковчега. Ящики и капсулу с биоматериалом. Ее сейчас проверят и отправят вниз, в хранилище, куда мы и идем.

– Груз засекречен. – Это не его ума дело.

– Конечно, – он ухмыльнулся.

Я оглядывала его и боролась со странным ощущением, охватывающим тело. Я не понимала, чего хотела больше – броситься к нему, прижаться всем телом или врезать под дых и удрать?

– Я боюсь, – вырвалось у меня, – мне нельзя находиться здесь, это нарушение. Нельзя говорить с тобой.

– Поверь мне, с каждым шагом ты будешь бояться все больше, в один момент покажется, что ты умираешь, но ты снова станешь собой. – Зенон говорил мягко, словно чувствовал мое состояние. – А я все время буду рядом.

Я шла за ним, игнорируя шум многоголосной тревоги в теле. Разум требовал скорее выбраться из темных витых закоулков. Корни, как называл их Зенон, освещались аварийными лампами, развешанными через определенные промежутки друг от друга. Они давали мало света, зато порождали онемение, поднимающееся из пяток вверх, охватывающее колени и выгоняющее со лба, с шеи и подмышек пот. Я сжимала шлем как единственную спасительную вещь.

– Хочешь, расскажу легенду? О герое и чудовище.

«Он спятил», – подумала я, а вслух шепнула:

– Я сбегу.

– Не сбежишь. В конце герой победит чудовище.

– Я плохой слушатель.

– Идти долго, я все же расскажу.

Зенон хотел вдохновить нас. Да, правильное слово – вдохновить. Если нас поймают, блокиратор изымут, меня утилизируют. Это будет не первое, не второе и даже не третье предупреждение, это будет конец.

– В древности одна страна подчинила себе другую и потребовала дань. Ну, откуп, обязательное приношение, поняла? У страны-победительницы был Лабиринт, искуснейшая запутанная тюрьма, сооруженная гением архитектуры для единственного пленника – вечно голодного Минотавра, получеловека-полубыка.

– Урода, – буркнула я, – как мы.

– Мы по сравнению с ним совершенство. Но в целом ты права. Он плод скрещивания генов смертной женщины и бога или божественного быка, я не вдавался в подробности. От таких экспериментов редко появлялись красавцы. Если внешность ничего, то мозги набекрень. Бедный Минотавр не вышел ни рожей, ни мозгами. И естественно, бог-отец от него отказался, точнее, сделал вид, что не в курсе рождения сыночка. Пришлось его второму отцу, мужу царицы… да, та женщина вроде как царицей была. Правительницей.

Зенон задумался.

– Ты просто потрясающий рассказчик, – с издевкой отметила я.

Зенон улыбнулся, и колени мои дрогнули.

– Я еще учусь, – заявил он, – обещаю, как научусь, заслушаешься. В общем, заточили его и кормили отборными людьми, обязательно молодыми и сильными. Их поставляла проигравшая страна. Жертвы плутали в Лабиринте, напичканном коварными ловушками, стрелами, вылетающими из стен, тайными, внезапно открывающимися люками в полу и прочими увеселениями, а Минотавр пожирал останки. Порой жертвы доходили до сердца Лабиринта, тогда зверь съедал их живьем. Потому что никто не мог сравниться с ним в силе.

– Бодрит невероятно.

– Наконец нашелся герой из героев. Ему помогла царская дочка – дала клубок, чтобы он привязал ко входу нить и распутывал, пока шел по развилкам Лабиринта. Так бы он нашел дорогу обратно. И меч ему вручила.

– Влюбилась? – догадалась я.

– С первого взгляда. Разве могло быть иначе? И вот герой одолел Минотавра и вышел из Лабиринта.

– Замечательно! – воскликнула я. – Значит, в конце нашего пути ждет чудовище, но мы с тобой его одолеем.

Зенон набирал скорость. Я торопилась следом,

– Ты не можешь понять, кто мы в этой истории? – спросила я. – Герой или чудовище?

– Мне кажется, любой победитель чудовища всю оставшуюся жизнь борется с тем, чтобы не стать чудовищем самому.

История, рассказанная, чтобы подбодрить меня, отчего-то лишила Зенона уверенности. Голос его полнился грустью.

– Кажется, ты обещал счастливый конец? – напомнила я, попытавшись улыбнуться. Сопротивляться было трудно, но я все равно старалась, растягивая сопротивляющиеся губы.

– Обещал.

– Тогда все сходится. – Тревога разжимала когтистые руки, во мне зашевелилось тепло, от которого я давно отвыкла. – Мы в лабиринте, ты моя нить, ведешь побеждать чудовище.

– К сожалению, – произнес Зенон, еще больше ускоряя шаг, – я веду тебя ко входу в лабиринт. Но совсем не знаю, где выход из него.

Я протянула к нему руку и тут же опустила. Я отвыкла от физического контакта. Сейчас чувства возвращались, я складывала цепочку последних событий – смерть Магды, которую обозвали, нейтрально и бесчувственно, инцидентом. Макс, ломающийся и восстанавливающийся по моей воле, беременная Хана, мама, говорящая, что я ей не дочь. Эн, Кью, Ди, друзья Зенона… У меня отняли способности мыслить, решать и понимать собственные эмоции. Я возвращала их постепенно, и Зенон был важнейшей деталью. Слабый голос глубоко во мне шептал, что он единственный, кто с самого первого дня и навсегда рядом. Но я вновь цеплялась за шлем, за автомат, за символы смерти, вместо того чтобы взять его за руку. В лабиринте оружие приносило больше пользы, чем чувства. Вот что кричала мне Х-011. Яра-Стиратель. Яра-мутант. Я была кем угодно, но не собой.

Сошествие во тьму продолжалось. Нас проглотило огромное чудовище, и мы будем плутать у него в брюхе, пока оно нас благополучно не переварит.

– Пришли, – объявил Зенон.

На гладкой светящейся стене выделялся небольшой темный прямоугольник. Зенон подставил лицо прямо к нему.

– Ты здесь не впервые? – спросила я.

Датчик отозвался, и стена раздвинулась мягко и медленно, в отличие от дверей и шлюзов Ковчега.

– Он узнал тебя.

– Я объясню позже.

Я пожала плечами и вошла за ним в распахнувшийся проем.

– Это сердце Ковчега, которое он вырвал и поместил в надежное укрытие. – Сперва я решила, что говорил Зенон. Звук шел из глубины бьющего света. Но когда глаза привыкли, я разглядела высокую широкоплечую подрагивающую фигуру. Черты лица выделялись резко, свет нещадно подчеркивал морщины, круги под глазами. И гаденькую ухмылку Мёбиуса:

– Я же обещал, что буду рядом.

– Кажется, ты что-то вещал об уединении и возвращении доверия между нами? – Зенона явно раздражало присутствие Мёбиуса.

– Чтобы ты все испортил? – громко спросил Мёбиус. – Скажи, Яра, он уже поведал тебе историю о Лабиринте и чудовище?

Отвечать я не собиралась.

– Он, как всегда, перепутал. Должен был рассказать другую легенду.

– Я вполне сыта сказками.

– Легенду об отважном рыцаре, – Мёбиус умело игнорировал просьбы, брал пример с наставника, – и драконе, что пожирал юных девушек и отбирал у людей золото и драгоценные камни. Рыцарь считал святым долгом избавить земли от чудища. Мы опустим эпичные детали битвы. Он победил. Перед смертью дракон успел произнести загадочные слова: «Никто не может победить дракона». Рыцарь, опьяненный жаром битвы, разглядывал и ощупывал многочисленные сокровища. А в дальних залах пещеры нашел прекрасную королевну. Рыцарь посчитал, что все это – его добыча. Люди приходили славить героя, приносили ему дары. И рыцарь решил, что так и должно быть…

– Как же вы все любите поговорить… – вздохнула я. Мёбиуса хотелось застрелить. – За время твоих разглагольствований Стиратели успеют трижды обнаружить мое отсутствие.

– Без моей команды не спохватятся, – отмахнулся Мёбиус. – Сократим, так уж и быть. Рыцарь оказался во власти проклятия. И постепенно, погружаясь в алчность, власть и вседозволенность, он обратился в дракона.

– То, что вы мне покажете, я надеюсь, как можно скорее превратит меня в дракона?

– Нет, лишь твой выбор сможет. Свет!

Свет ослаб настолько, чтобы можно было разглядеть детали помещения, в котором мы находились.

– Сердце Ковчега, – торжественно возвестил Мёбиус.

Дети. Это снова дети. Вот что таило дерево Хортуса – десять детей.

До меня дошла суть слов Зенона: пожелать. Потребовалось чистое сознание, я воспротивилась контролирующим инъекциям и захотела, чтобы вливания прекратились. Жжение исчезло, блокиратор отключился. Я больше не была Стирателем, я снова стала Ярой Мёрфи. И именно Яра Мёрфи подошла к ближайшей девочке. Она висела чуть ниже остальных в коконе тончайших проводков. Провода уходили вверх и в стороны, терялись в стенах и потолке. Глаза девочки, широко распахнутые, бегали. Зрачок сужался и расширялся. Голубые венки, сеть капилляров, желтоватые пятна на белке.

Поясница окаменела. Страх прошелся по позвоночнику холодом, выступил пóтом. Семь девочек и три мальчика. На вид лет по четырнадцать. Может, меньше или больше. Худые, изможденные, подвешенные к потолку.

– Старший Стиратель говорил тебе о магах и дураках. – Мёбиус заполнял голосом высокие своды помещения. Зенон отошел назад, предоставляя ему право проводить экскурсию. – Его любимая тема. У него бабка, историк по специальности, увлекалась забытыми суевериями и оккультной дребеденью. Этих он именует Повешенными. Вынужденная жертва. По мне, и дураки, и маги кончают именно так.

Нельзя допустить, чтобы руки повисли безвольными плетьми, как у детей вокруг. Словно в незаконченном движении какого-то танца.

– Тот крайний, – Мёбиус обошел меня, – его время истекает. Вообще, он второй по счету, но очень слабый. – Мальчик казался совсем изможденным. – Вот девчонки живучие. Давно замечено, что степень выживаемости у женщин выше. Тот, кто обладает способностью дарить жизнь, сильнее за нее цепляется. Мое личное предположение.

– Они растворяются, теряют реальность. – Зенон жевал губы. Злился. Я невольно повторила за ним: закусила верхнюю.

– Зачем они здесь? – Вопросы выскакивали из меня сами. – Они как я?

– Ковчег живет, – развел руками Мёбиус. – Как там изощряется Старший Стиратель? Вот уж кто любитель вести длинные, витиеватые речи, мы – лишь его скромные ученики. А! Трансформируется, питается. Он поддерживает рай и ад на своих уровнях. Но кто поддерживает Ковчег?

– Анита, – сказала я.

– Анита уже саму себя поддержать не способна, – хмыкнул позади Зенон. – Воля ее была велика. «Была» – ключевое слово. Она создала Ковчег. Он продержался почти век. Это бессмертие, если учесть, когда родилась Лидер. Но появились первые поломки, и выяснилось, что Анита ничем помочь не может. Пресловутая точка силы – возраст. Даже модификации не обеспечивают вечную юность. А значит, прощайте способности.

– Способности проявляются в пуб… в пубера… – Я не могла выговорить слово, однажды оброненное Старшим Стирателем.

– В пубертатный период, – подсказал Мёбиус, – у подростков, если проще. Максимум возможностей при минимуме мозгов. И в идеале лет до тридцати – тридцати пяти.

– Но ты ведь взрослый? – спросила я.

– Моя люминесценция? Я мигаю, как новогодняя елка. Ну это дерево такое, на праздник… не важно. Раньше я был более-менее стабилен. Прыгал во времени по щелчку Старшего Стирателя. Теперь срок истекает, не я пронзаю время, время рвет меня… Поэтому так важно подготовить Зенона.

Ледяная струя ударила в макушку, разлилась с тихим звоном от макушки к затылку, к вискам, побежала вниз к сердцу. Я вспомнила разговор в транспортнике, уносящем меня, как я думала, к свободному полету и смерти. Система в шлемах Стирателей не ошибалась – то, что я приняла за сбой, на самом деле правда: на Ковчеге находился один внеконтрольный. Зенон. Только он одновременно и Мёбиус. Еще одна важная деталь встала на место.

Они оба заметили мой разинутый рот. Улыбка Мёбиуса стала шире, Зенон потер глаза так яростно, словно пытался стереть их.

– Здорово все переживать по второму кругу, – Мёбиус пританцовывал, – но не о нас, попрыгунчиках, речь. Кир выжал из Аниты ее максимум. Но дальше потребовались дополнительные источники.

– И он их нашел, – прошептала я.

– Одна неудача за другой, провал за провалом. Весь мир стал его Восьмым районом. И вдруг – бац! Стали рождаться супердетки. Природа – гений. И никогда человеку не приблизиться к ее гениальности. Кир хвастал, что умеет исправлять ошибки, но природа сумела его ошибки принять и попыталась не исправить, а превратить их в естественный процесс. Она приняла его гомункулов и взрастила как родных.

– Если они как Анита, значит, могут все изменить. – Я дотронулась до щеки девочки, пусть Мёбиус издевается, сколько ему угодно. – Надо им помочь.

Зенон подошел ко мне, встал по правую руку. Мёбиус продолжил умничать:

– Каждого из этих преобразующих реальность детей обезвредили в момент раскрытия. Кир считает, что вы принадлежите ему и должны служить его целям. Им поступают приказы, одурманенные, они исполняют чужую волю и не позволяют Ковчегу развалиться, а Старшему Стирателю и Лидеру – умереть. Помнишь, как восстанавливались повреждения после твоей выходки? Все это делают маленькие батарейки Ковчега. Но и у них есть срок годности. Нужны новые.

– Перестань! – не выдержал Зенон. – Она заслуживает правды, хватит твоих игр!

Я повернулась к Зенону, дотронулась до его груди: сердце его стучало так же быстро, как мое. Поэтому я спросила наши сердца, а не Мёбиуса:

– Я должна заменить их?

– Нет, – ответил Зенон. – Лидер просила поступить иначе.

Мёбиус перестал улыбаться, его лицо окаменело.

– Я перенесу нас в прошлое, мы остановим Кира. Не будет взрыва, не будет разрушенных городов, Ковчега и нижнего мира. Не будет бесконечной череды смертей моей семьи и обезумевшей тебя. И самое главное, не будет Кира, возомнившего себя богом!

– Кир хотел спасти дочь, – все, что я сумела выдавить из себя.

Но Мёбиусу вполне хватило этого:

– Отлично, ты вспоминаешь. Когда-то она действительно была его целью, я видел его горе.

– Я все равно не понимаю, что изменилось? Ты ведь на его стороне

– Я устал. В конце концов, я же не прошу простить меня, Яра. Я лишь прошу не допустить всего этого… будущего.

Я все не убирала руку с лица девочки. За ее ухом чернел код – Х-010.

– Надо разорвать этот круг, – шепнул Зенон. Он заметил, куда я смотрю.

– Не станет никого из нас, – повторила я. – Твоя семья. Моя. Магда. Эн. Кью. Люди на Ковчеге, во всех колониях и здесь. Слишком много жизней.

– Они умрут так или иначе, – сказал мой Зенон. – Старший Стиратель никогда не успокоится.

– Но вы хотите, чтобы я стала убийцей. Чтобы я стала как он. Мёбиус, ты видел мир без Ковчега? Хоть раз.

Мёбиус выдержал паузу, прежде чем ответить:

– Ковчег – экспериментальная база, Хортус – идеальный мир Кира. В нем нет нас, мы упали с высоты на белые камни площади в последнем прыжке с твоей помощью. В нем ты выполняешь прихоти Старшего Стирателя. Но в одном из прыжков в прошлое я видел проект развития общества. Его должны были принять, пока партию не захлестнула пламенная речь Старшего Стирателя. Никакого Восьмого района, декоративных детей и Катаклизма. Вот каким мог стать мир: неидеальным, но живым.

– С апельсинами, – вырвалось у меня.

– С какими апельсинами? – удивился Мёбиус.

Зенон посмотрел на него с неменьшим удивлением:

– Ты не знаешь? Наш счастливый мир… тот, где Яра наконец попробует апельсины…

В тот момент я поняла, что люблю Зенона.

– Апельсины в Хортусе растут в изобилии, вы хотите жить здесь? – Мёбиус заговорил с отвращением. Мерцание его усилилось, по сравнению с Зеноном он почти не проявлялся полностью.

– Ты предлагаешь нам не жить вовсе. – Я вернула ему его же интонации.

– Но тебя и так не должно существовать. – Мёбиус никогда не оставался в долгу. – Скажи, ты давно смотрела в зеркало, Яра?

– При чем здесь… – Зенон явно нервничал.

– Ты, что ли, Яра? – оборвал его Мёбиус.

– В душевой каждое утро, – ответила я.

– Давай посмотрим вместе.

Мёбиус поманил нас за собой:

– Удобно устроен Ковчег. Все мы часть общей системы, при этом каждого настраивают индивидуально в согласии с датчиком в мозге. Кир отлично обустроил свою жизнь. – Речь Мёбиуса прерывалась, его раздирали скачки. – Но у любой системы есть изъян. Катализатором послужит что угодно. Смерть близкого, крик о помощи, операция. И тот, кого считаешь своей собственностью, вспоминает, что он тоже человек. – Мёбиус подавил смешок. – Уже давно Кир не просматривает сообщения об ошибках и запись не вошедшего в основной горизонт зрения. Систему контролирую я, его верный пес. Сейчас Стиратели наверху устанавливают носитель с вирусом, который отключит эти живые батарейки по приказу Кира. Они должны уничтожить этих детишек и прикрепить к системе тебя. Однако вместе с необходимыми контейнерами они принесли кое-какой сюрприз и единственное, чем Кир, возможно, дорожит.

Раздвинулась очередная дверь. Я ожидала чего угодно: оживших мертвецов, каких-нибудь суперособенных детей, новый вид людей с щупальцами вместо конечностей или прозрачным черепом. Но увидела девочку в белой лабораторной сорочке. К ней спускался один-единственный провод.

Мёбиус вспыхивал и гас ежесекундно, слова приходилось вылавливать в его вспышках:

– Анита назвала код от ее апартаментов. Кроме самого Кира, только она из всего Ковчега знала ключ к его слабости. Подойдите ближе, она спит.

– Кто это? – спросила я, разглядывая девочку. Длинные черные волосы аккуратно заплетены в косу, руки вдоль тела ладонями вверх, ступни чуть смотрят друг на друга.

– Причина, – ответил Мёбиус.

Зенон глянул на девочку через мое плечо и отшатнулся.

– Знакомые черты, – выдавил он.

– Она похожа на отца, да. – Мёбиус проступил яснее, он не улыбался. – Может, и на мать чем-то похожа, но во времена ее жизни мы прыгали редко. Познакомьтесь, это Юи Дара.

Я чуть не упала. Зенон подошел вплотную, я ухватилась за его локоть.

– Дочка Кира? – Теперь уже я говорила рвано, хотя меня не сотрясали прыжки во времени. – Она жива? Она же умерла в животе матери.

– Она почти жива, но не приходит в сознание, – пояснил Мёбиус.

– Она тоже батарейка?

– Нет. Но батарейки работают и для нее в том числе, создают в ее слабом мозге идеальный мир. – Мёбиус стоял по другую сторону от Юи Дары. – В нем она живет с отцом и матерью. У нее есть очаровательный щенок, бигль, любопытный и шустрый, как хозяйка. И они оба навсегда дети.

Меня мутило, я постоянно сглатывала подбирающуюся к горлу желчь. Боялась, что меня вырвет на тонкую сорочку девочки.

– Выходит, Ковчег хранит лишь одну душу?

– Сейчас уже нет. – Голос Мёбиуса растерял игривые нотки. – Старший Стиратель давно не навещал дочь. Его все больше заботили дела мира. Масштабность. А она не оправдала его надежд. Она обычная.

Я разглядывала нежное лицо Юи. Тонкие черты, заостренный нос с легкой, едва заметной горбинкой, голубоватые веки, черные ресницы, бросающие длинную тень на щеки. Пальцы казались подрагивающими лучиками света. Она в самом деле походила на отца.

– К ней часто заходила Лидер, – сказал Зенон. Он тоже рассматривал девочку, я заметила грусть в его глазах.

– Анита пытается исправить прошлое. – Мёбиус держался за провод. Его рябило. – Она одна и пытается. По-настоящему.

– А ты уже видел, что там, за разрушением Ковчега? – спросила я Зенона.

– Новый мир, восставший из пепла. У него есть бог, скрывающий лицо за улыбающейся маской. Все счастливы, ведь бог принимает за них решения. А бог счастлив, потому что у его новой батарейки, – он выразительно посмотрел на меня, – неограниченный заряд.

Зенон говорил и становился все больше похожим на свою старшую версию. Я не могла воспринимать его таким и отвернулась.

– Она на кого-то похожа. Я ее видела раньше, но где и когда именно, вспомнить не могу.

– Здесь, на Ковчеге, – подсказал Мёбиус, – и внизу, дома, тоже.

– Ну этого же не может быть. Она была на Церемонии? Или я видела ее раньше? На церемонии Филиппа? Нет, точно нет. Наверное, для меня сейчас все дети похожи друг на друга. Я ищу в них свои черты.

Мёбиус и Зенон переглянулись. Один кивнул другому, и кто-то из них произнес, я снова не разобралась, кто именно:

– Вот мы и подошли к черте.

– О чем ты? – Я не отрывала взгляда от лица девочки.

– Видимо, плохие у нас зеркала, – проговорил Мёбиус. – Думаем в масштабах мира, упускаем мелкие детали. А в них, как известно, и дьявол, и бог, и наши тени. – Он обошел девочку, встал по левую руку от меня. – Тебе знакомы ее волосы, их вычесывают утром и вечером, иначе они будут путаться. Или тебе кажутся смутно знакомыми ее губы. Под нижней, конечно, нет небольшого шрама. Она ведь не падала на металлический штырь среди развалин. В три, нет, в четыре года. А ты падала, да? Шрам едва заметен, столько лет прошло. А на ней вообще шрамов нет. И большой палец у нее вполне миленький, его же не ломали.

– Замолчи. – Я не хотела, чтобы он продолжал. В глазах уже скапливались слезы.

– Если бы мы ее перевернули, – не послушал меня Мёбиус, – на спине, ближе к пояснице, с левой стороны, ты бы увидела родинку.

Я закрыла глаза, хотя лучше бы закрыла уши. Отец говорил, что родинка перешла мне по наследству. Ни у матери, ни у него самого такой не было. После недавнего откровения я решила, что она досталась мне от настоящей матери.

– Если она откроет глаза, – продолжал Мёбиус, – ты увидишь в них знакомое, вечно растерянное выражение. Жизнь постоянно преподносит тебе сюрпризы, и ты все еще им удивляешься, Яра.

Я могла бы представить Мёбиуса немым. Или себя – глухой. Но вместо этого сказала:

– Ты пытаешься убедить меня, что я – это она. Что я, как те люди-не-люди, которых штамповали раньше, для донорства или чего-то подобного, пока не перешли на генетическую корректировку. О них говорил Старший Стиратель.

– Они назывались клонами. Дорогостоящее удовольствие, поэтому их перестали делать. Хотя прикрылись, естественно, нормами морали и философскими вопросами души.

– И я – клон Юи Дары?

Как легко выскочили из меня страшные слова! Я захлопнула рот, как железные двери, и почти услышала грохот. Мёбиус беззвучно поаплодировал мне:

– Ее улучшенная, здоровая и одаренная копия. – Он толкнул меня плечом, как бы говоря: ну что ты, выше нос. – Кир хотел живую дочь, еще и со способностями. Он бы с ее помощью горы свернул. И не надо никого контролировать.

Я должна была рухнуть на пол от этой новости. Захлебнуться рыданиями, истерикой, яростными речами, проклятиями. Но я повторяла без конца:

– Это невозможно. Невозможно. Невозможно! – Зенон поддерживал меня справа, Мёбиус давил плечом слева, они боялись, что я сбегу. А я лишь причитала: – Я родилась внизу, я могу тебе родню отца до прадедушек назвать, не каждый житель нижнего мира так может. – Я впервые с гордостью упомянула о доме. Но тут же опомнилась. Я думала, что знаю свою семью, но они оказались мне совсем не родственниками…

– Мать же призналась тебе? Она не хотела. – Мёбиус прочистил горло, больше для эффекта, чем от необходимости. – Что бы ты там про нее ни думала, она верна слову. Она обещала мужу не говорить тебе правды. Очень тяжело для женщины жить с плодом измены любимого. Она ведь не знала, что муж не изменял ей. Ты к семье Мёрфи не имеешь никакого отношения. Ты с руками и ногами, потрохами и клетками ребенок Ковчега. Вы с Юи одного возраста, потому что носительница… – он скривился и подыскал определение получше, – подопытная девочка забеременела тобой сразу после нашего прыжка. Кир использовал генетический материал Юи, а ее взросление ускорил. Интереснейший опыт и подстраховка.

Я обернулась к Зенону в поисках помощи, но тот стоял с таким же потрясенным видом, его не посвятили во все детали. Мёбиус держал козыри при себе:

– Вообще, ты до крайности невезучая. Однажды ты уже сбежала из Ковчега, как оказалось, для того, чтобы вернуться сюда. Жертва твоей матери, обеих твоих матерей оказалась бессмысленной.

– Или говори, или замолчи уже наконец, – тихо потребовал Зенон. – Вовсе не обязательно…

– Обязательно, – возразил Мёбиус. – И это ты, последыш, держи рот закрытым, когда я говорю. – Он ткнул пальцем мне под ребра. – Очнись уже, Яра! Мне не нравятся твои пустые глаза! Твой отец – настоящий врач, он жаждал помогать людям. Рабочие в шахтах мрут как мухи, страшное зрелище: у них облезает кожа, вытекают глаза, они корчатся от боли и мычат. Все начинается с легкого першения в горле, нарастающего звона в ушах, ломоты в костях и головокружения. Постепенно добавляются отек гортани, тремор рук, нарушается работа почек. Тяжелая интоксикация, поражение слизистых. Для чего, скажи?

Я не могла ответить. Почему за все это время я ни разу не погрузилась в жизнь отца, за исключением первого дня в Пирамиде? Почему не приоткрылась мне судьба тех, кого отправляли в шахты? Не пришлось бы сейчас слушать Мёбиуса, которого передергивало от всех изливающихся из него фактов:

– Ничего они там не добывают. – Ему было противно рассказывать. – Они очищают почву под города, подобные Хортусу. Однажды рабочие провели твоего отца на склад отработанных материалов, где он увидел совсем юную девушку, прижимающую к груди новорожденную. Измученная молодая мать все время показывала наверх. Этот жест понимают все в нашем мире: и внизу, и наверху он означает одно – Ковчег. Рабочие нашли ее на поле, завели в шахты, поделились гнилой едой и тухлой водой. А наутро повсюду рыскали Стиратели и медики. Ни мать, ни ребенка они не нашли. Я догадываюсь, что кости твоей носительницы до сих пор в том тупиковом коридоре шахты под слоем земли и четырьмя ярусами резервуаров. Ты же скрывалась под брюхом Ковчега.

– Замолчи, – попросил Зенон. – Ей достаточно.

Я прижималась к Зенону, отодвигалась от Мёбиуса. Зенон обхватил мои плечи, хотел отстранить от капсулы с Юи Дарой, но Мёбиус тоже схватил меня за руку.

– Кир долго искал тебя, приемный отец делал все, чтобы ты не попадалась на глаза на Церемониях распределения, пока в три года ты не заболела. Удивительно устроен организм младенца, способен преодолеть сильнейшие негативные воздействия: холод, жару, падение в воду. Но когда ребенок становится чуть постарше – уже простой кашель грозит печальным исходом. Отец продал себя в шахты за антибиотики с вышедшим сроком годности… Мужчина, которого ты считала папой, действительно заслуживал искренней любви. Защищать тебя осталась Сусанна Мёрфи. Одна мать вынесла тебя отсюда ценой жизни, другая приняла в семью ценой души. И пусть обе тебе неродные, обесценивание их жертвы – преступление.

– Я что, попала сюда по своей воле? – воспротивилась я всем сердцем. Туман в голове развеялся. – Разве не моя мать сделала все, чтобы запихать меня на Ковчег? Если бы даже она знала, что тут творится на самом деле и какая ее постигнет судьба, не изменила бы решения.

– Хорошо. – Мёбиус постучал пальцами по капсуле Юи. – А как насчет первой матери?

– Я ребенок из пробирки. Клон, уже забыл?

Мёбиус с силой ударил ладонью по капсуле. Вечный сон девочки не прервался, лишь слегка дрогнул провод, соединяющий ее с Хортусом. Мёбиуса снова бешено зарябило:

– Нет, сколько ни убеждай себя в обратном – тебя носила под сердцем девушка лет шестнадцати-семнадцати. Кир, основываясь на ошибках и достижениях прошлого, решил, что полноценное развитие твое сознание получит при естественном вынашивании. Так ты и получилась думающая и чувствующая, иногда сверх меры.

– Я не знала ее.

Тупое созерцание Юи сменилось отрицанием, я ходила по кругу собственных эмоций.

– Но мы ведь любим своих матерей. – Мёбиус явно устал, он стал хрипеть, тяжело дышать. – Это заложено природой. Какими бы они ни были, мы стремимся их познать. Кстати, если тебе интересно, твою мать, которая, по твоим словам, тоже тебе не мать, звали Карен. Как тебе совпадение?

Карен… Имя женщины, которая для меня стала образом идеальной матери, готовой пойти ради ребенка на преступление. Оно преследовало меня. Отрицание сменилось болью.

– Кто спустил ее на поля? – почти кричала я. – Анита? Почему на поля? Она разве не знала, что там и дня нельзя пробыть? Тем более беременной. Она могла привезти ее сюда!

– Это его город. Лучше уж поля, – Зенон опередил Мёбиуса.

Тот с любопытством посмотрел на младшего себя.

– К тому же, – подхватил он, – Анита старалась сохранить жизнь не матери, а ребенку. Однако твой ген не проявился ни в первом заборе, ни в распределительной, ты включилась, когда организм осознал – сейчас умрешь. Как тогда с отцом, ты ведь сказала ему: «Помоги, папочка, мне страшно». И он пошел и принес нужное лекарство. В лаборатории ты попросила: «Избавь меня от мучений, боже или кто ты там есть над этим Ковчегом?» И вуаля – мучители мертвы, а Яра окружена ореолом избранности. Кир понял сразу. И я понял. И Анита тоже, она рвала и метала, я думал, оттого, что не получилось избавиться от ребенка. Ведь это она помогла беременной девчонке сбежать, ты верно догадалась.

– Мои способности могли и не раскрыться.

– Они бы обязательно раскрылись, механизм запуска заложен в генах, как и механизм самоуничтожения. Притесняемая, жаждущая справедливости и в то же время сочувствующая окружающим людям, однажды ты бы искренне пожелала изменений. А что происходит, когда ты желаешь чего-то от всей души?

Мёбиус изобразил руками взрыв, всплеснул пальцами:

– Ты-дыщщщ!

– Я бы пожелала, чтобы все это закончилось, ты на это намекаешь?

– Трактовать можно по-разному. Закончились мучения и наступили мир и благоденствие или все накрыла тишина и тьма. И в том и в другом случае ты подарок судьбы.

– Я не хочу решать судьбу мира. – Я подпрыгнула от возмущения, стараясь донести до него свою непригодность.

«Никчемная», – всколыхнулось во мне маминым голосом. Пусть увидит, насколько все во мне восстает против их горячего желания навязать мне путь. И тут же осеклась, глядя на то, как поползли вверх брови Зенона. Он не стал спорить со мной, но лицо его говорило красноречивее любых слов. Во мне сейчас кричала маленькая девочка, которая только и делала, что доказывала матери невиновность в очередной оплошности и в то же время страстно желала, чтобы внимание от нее не перескочило на что-нибудь другое.

– Не станешь ты, за тебя решат другие, – Мёбиус отвечал за них обоих, – и используют твои способности себе в угоду. Что сейчас как раз и происходит.

– Ты говорил, что я не первая, – я хваталась за стремительно ускользающую надежду, – что существовали версии и до меня? Они все клоны?

– Ты – это и есть ты. – Голос Мёбиуса совсем сел. Он выдохся. – Это я многоверсионный и каждое вновь проигрываемое будущее называю версией. Где-то ты остаешься Стирателем и Кир подключает тебя вместо этих батарей, где-то он находит вас на моменте разговора с Анитой, где-то ты просто сдаешься. Но так далеко мы заходим первый раз. Твое умиротворенное отражение, спящая красавица Юи, как напоминание Киру о конце всему, даже его безмерному эго. Ты, совершенно ошарашенная и безмозглая. Твой кающийся рыцарь, который все борется с чудовищем внутри вместо того, чтобы выплеснуть страх и гнев наружу. И я, шут гороховый. Мы близки к завершению как никогда, и я уже почти научился смеяться как заправский злодей. Итак, повтори, что ты усвоила, девочка моя? – Ни с того ни с сего он быстро поцеловал меня в щеку.

Зенон зарычал, мне же было смешно. Я и вправду отупела, окаменела. Я прижала ладонь к щеке и вперилась в Мёбиуса.

– Кир – мой отец. Старший Стиратель – мой отец. – Я перекатывала слова во рту.

– Повтори несколько раз и смирись, – подбодрил меня Мёбиус. – Ну же!

– Он мой отец, – послушно повторила я.

На этот раз Мёбиус звучно захлопал:

– Не думаю, что ты побежишь к нему с криками «папочка». И сомневаюсь, что он в ответ погладит тебя по голове.

– Это тоже я, – я указала на спящую Юи.

Постепенно я принимала правду.

– Она – точка отсчета. Ты же – перезагрузка. Ты планировалась идеальной, но тебя выкрали из Ковчега. И Старший Стиратель смог убедиться, что среда обитания, окружение, воспитание имеют не менее важное значение, чем все его генетические манипуляции. Его дух бунтарства, неприятие мира, желание быть кем-то значимым и при этом привлекать к себе как можно меньше внимания развились в тебе до предела. Прибавим к этому второстепенную или третьестепенную значимость в семье, невозможность удовлетворить базовые потребности, постоянную жажду свободы при постоянном ее подавлении, и мы получаем тебя – неуправляемую, не желающую идти предложенным и выверенным путем.

– Да-да, ты повторяешься, – я невольно передразнила его манеру говорить. – Он создаст новую Юи?

– Ты повзрослела, Яра, поздравляю, соображаешь куда быстрее. Да, с учетом всех ошибок. И думаю, что она осуществит его мечты.

– А я стану батарейкой.

– Представь, вы с ней, – Мёбиус кивнул на Юи в капсуле, – будете друг напротив друга. Настоящее зеркало. Первая и предпоследняя.

– Я не желаю быть предпоследней.

– Хочешь сломать зеркало? – делано испугался Мёбиус.

– Единственное, что я знаю точно, – нам всегда лгали. Мы смотрели в небо с надеждой, молились на людей с Ковчега, считая, что даем детям лучшую жизнь. Расстаемся с ними взамен на жалкие крохи еды и лекарств, но хотя бы знаем, что они спасены. Но Ковчег вовсе не спасение. Это монстр, пожирающий души, попавшие в его пасть. Выплевывает он пустые оболочки. Если ты знаешь, как уничтожить его раз и навсегда, как не допустить его появления и обезопасить мир от Старшего Стирателя, я готова. И в этот раз без фокусов, пожалуйста.

Мёбиус подпрыгнул, исчез и появился вновь с воплем радости:

– Свершилось! Молодец, Яра! Или мне звать тебя Юи?

– Я все еще хочу убить тебя, Зенон, – сказала я и осеклась.

Зенон, мой Зенон, вздрогнул и рассмеялся. Мёбиус застыл с открытым ртом.

Я назвала его Зеноном. Первый раз.

– Прости, – быстро произнесла я и сама не разобралась, у кого из них просила прощения.

– Приступаем. – Мёбиус очнулся, усмехнулся и прижал палец к шее, за мочкой уха. – Ты доверяешь нам, Яра?

Мой Зенон обнял меня, в его объятиях ответить вышло легко:

– Да.

Потолок загудел, затих. В давящей тишине раздался взрыв.

– Хортусу конец!

Мёбиус действительно научился смеяться как самый настоящий злодей.