Когда мы глядим друг на друга, два разных мира отражаются в зрачках наших глаз.

В ослепительном сиянии купола проступал белый город, устремивший к защитному слою острые шпили зданий. Я отступила. Хорошо, что за шлемом не увидеть открытого рта.

Белые здания, белые улицы, сочная зелень насаждений, ровные большие лужайки, чистые стекла высоток, аккуратные кубики домов, снующие золотистые мобили. Люди, смотрящие вперед и внутрь себя.

Я ослепла от нового потока воспоминаний.

– О, Карен, какое очаровательное дитя. – Женщина со взбитой высокой прической наклонилась над коляской, в ней девочка лет двух-трех, одетая в красное платье с оборками. – Как похожа на Калеба.

– Она похожа на нас обоих, Люсинда.

– Совсем от тебя ничего не взяла, папочкина дочка, да, Кассандра. А где вторая? – Женщина выпрямилась. – Ты же не приведешь ее опять на занятия? Октавиан говорит, она что-то складывает из бумаги, пока остальные изучают Мираж.

– Анита не связана с Миражом.

– Как и все эти.

– Я приведу ее.

– Ох, ну тогда хоть маску не забудь…

Маску… Та девочка, Анита, носила маску, скрывающую лицо. Совсем как мой шлем.

– Вперед! Не глазеть! Цель – главное здание! На полную установку отведено два часа.

Стиратели сгружали с транспортника черные контейнеры, система отказывалась предоставлять мне информацию, один из ящиков был больше остальных, его вынесли с осторожностью.

Когда идешь след в след, голова к голове, легко вышагивать и не глазеть по сторонам. Мы походили на огромных муравьев, бегущих по цепочке к муравейнику, ведомые порученным заданием. Город кипел жизнью. Люди в светлых одеяниях, отделанных золотой каймой, прогуливались по кольцевым улицам, спешили в кристальные здания, сидели на витых скамейках в скверах. Они скользили взглядами по веренице чужаков в шлемах и с оружием наперевес и улыбались. Они напоминали обитателей верхних ярусов. Там у людей включались такие пустые и радостные лица в момент объявления тревоги, а здесь это обыденность. Счастливый город пустых лиц. Они жили и не жили одновременно.

– Мама, смотри, почему им можно носить черное?

Стиратели не имели права останавливаться без команды и тем более не имели права общаться с жителями Хортуса. Перед нами стояла девочка в белом платье-колокольчике, с каштановыми кудрями и огромными зелеными глазами. Она показывала на нас пальцем, мы были ей в диковинку.

– Почему у них лица закрыты? Это ведь невежливо, мама.

Женщина не хотела видеть нас, мы противоречили устоявшейся в ее голове идеальной картинке.

– Кто они? Можно я пойду спрошу, кто они?

– Нет, – сказала мать. – Нет, – повторила она громче. Взгляд девочки опустел, она пошла за матерью.

Невмешательство – лучший способ самозащиты. Все, что не вписывается в привычный мир, – потенциальная угроза. Все, что приходит извне, грозит благополучию. В Хортусе желание Старшего Стирателя создать идеальный мир развернулось во всей красе. Общество невмешательства и благополучия. Иллюзия, в которую люди хотели верить и верили. Забудут ли нас мать и дочь через пять минут, как мы свернем за поворот? Забудут, заставят себя забыть.

Я повторяла «нет», как та женщина, пока не изгнала чужие мысли из головы. Программа и без того маячила списком ошибок, ни к чему давать медикам повод повышать дозы инъекций. И все же маленькое слово-предатель вырвалось:

– Жутко.

В затылке словно взорвалась маленькая бомба.

– Прекрасно, – сказали рядом, – от тебя что-то осталось.

Я чуть не остановилась.

Справа вышагивал Z-033.

– Карцер по прибытии на Ковчег, – отчеканила я.

Шлем справа затемнило. Мне не дозволялось видеть лицо Z-033. Голос его тоже искажался, из динамика доносились хрипы и скрежет.

– Когда войдешь в главное здание, поверни направо. – Z-033 подошел ко мне вплотную.

Стиратели молчали. Никто не вскинул оружия, не выставил руки, не остановился. У них нет команды насчет внеконтрольного.

– Карцер по прибытии на Ковчег. – Другие слова не выходили.

– Я открою тебе очередной секрет.

– Отойти, Z-033! Немедленно.

Я уткнула дуло автомата ему в грудь. Он наклонился.

– Давай.

Я нажала спуск.

«Z-033. Статус: внеконтрольный. Неприкосновенность личности подтверждена. Для ликвидации необходим приказ. Направить запрос Старшему Стирателю?»

Его нельзя убить.

– Не надо, Яра, – произнес Z-033.

Что за имя он назвал?

– Вы нарушаете правила. – Я вытянулась по стойке смирно. – Запрещено обращаться к Стирателям.

– Разве я обратился к Стирателю?

Мне захотелось убежать прочь.

Наше замешательство привлекло внимание. Командир поднял руку.

– Вперед!

Я опустила автомат, вереница муравьев продолжила бег. Z-033 дождался, пока мы пробежим, и медленно пошел за нами. Я включила задний вид. Он вертел головой, я невольно повторяла его движения.

Деревья. Кругом росло множество деревьев. Круглые, продолговатые, завитые листья ловили солнечный свет, окрашивали его в зеленый, на землю ложились длинные тени. Под деревьями сидели люди. Они ловили игру света и тени. Я сделала запись. Не знаю зачем. На одном из деревьев, с мягкой округлой шапкой листвы, белели мелкие цветы. Система мгновенно ответила на мой запрос: «Апельсин. Сitrus sinensis – плодовое дерево; вид рода Цитрус семейства Рутовые, порядок Сапиндоцветные, класс Двудольные…» Апельсин. Оранжевый, с ароматной коркой и сочной, яркой мякотью долек под тонкой пленкой кожицы. Спрятанный, оберегаемый и отнятый. Перед глазами посыпались сообщения о немедленном посещении лаборатории, блокиратор возмущался, горел и посылал в мозг сигналы. А я погрузилась в воспоминания об апельсине. Им одновременно пахли и горе, и радость Яры Мёрфи.

Z-033 назвал меня Ярой. Яра Мёрфи любила апельсины, хотя так и не попробовала ни одного.

Я выбилась из колонны, подошла к дереву. Под ним никто не сидел. Сняла шлем. Он поддался с легким шипением. Дерево шелестело, белые цветы дышали, лепестки едва заметно поднимались и опускались. Воздух, полный аромата, насыщенного, сладкого, кружил голову. Он буквально ложился на лицо, гладил по щекам, по бритым вискам и челке, проникал в сердце. Я повернула руку в тугой перчатке ладонью вверх. Цветок слетел на ладонь, аромат усилился. Мне захотелось апельсин. Я ощутила его тяжесть, почувствовала сенсорами перчатки слегка шершавую поверхность, сжала пальцами идеальный шар. Цветок исчез. Апельсин лежал на моей ладони.

– Земля, по сути, самый желанный и запретный плод. Мы жаждем заполучить ее в безраздельное владение. Но не можем, потому что слишком слабы и предельны. А как бы мы хотели поделить мир на дольки – равные, большие, сочные, чтобы после забрать все себе.

– Я хочу одного – вернуться к папе и Кассандре. Мне не нужна Земля.

– Ты не понимаешь пока… Но я рядом, я здесь, чтобы учить тебя, как быть настоящим хозяином всего.

– Где корректор Кир?

– Здесь, Анита. Я здесь, посмотри же внимательнее!

Все Стиратели знали эти интонации, чуть смазанные гласные, подчеркивающие самолюбование и бесконечное знание, которым владеет говоривший. Почему Старший Стиратель общается с жалкой, страшной девчонкой? Почему мужчина, ворвавшийся в плохо освещенную комнату, трясется от злости и говорит ту же самую фразу, тем же самым голосом?

– Я здесь, Анита!

Может, застрелиться? Доказать, что я верный страж, избавившись от сотни терзающих «почему». И стрелять не потребуется, достаточно произнести последовательность самоликвидации.

– Надень шлем, Яра. – Z-033 снова стоял рядом. – В главном здании повернешь направо.

Голос его пьянил ароматом апельсина. Я забыла о последовательности, обернулась вслед удаляющейся фигуре. Волосы Зенона отросли, он стал выше и шире в плечах. Зенон! Его звали Зенон! Я хотела окликнуть его, чтобы еще раз взглянуть в серые глаза. Но вместо этого надела шлем, блокиратор вкалывал инъекцию за инъекцией. Стоило отойти от Z-033 дальше чем на три метра, как память отказывалась усваивать информацию, он превращался в размытое пятно.

«Меня зовут Яра. Его зовут Зенон, – проговаривала я, занимая место в шеренге. – Меня зовут Яра. Его – Зенон. Больше я это не забуду». Апельсин остался под деревом. Я так и не попробовала его.

Мы шли по бесконечному городу. Улицы расходились лучами от круглой площади, где остался транспортник, пересекали друг друга, повсюду виднелись одинаковые белые здания. Наша цель возвышалась до самого защитного купола. По мере приближения я разглядела, что здание не просто одинокий шпиль. Под определенным углом отражения света блестели и преломлялись его ветви – здание напоминало дерево с раскидистой кроной. Из середины возвышался семяобразный конус, устремлялся высоко в купол, вращался, отражая солнечный свет. Старший Стиратель создал сад, и в главное дерево архитекторы – а может быть, его собственная фантазия – вложили всю гениальность. Белое дерево манило.

– Ждать команды, – провозгласил командир, когда мы подошли к амфитеатру, откуда брало начало дерево. Несколько Стирателей размещали у входа в здание черные прямоугольники контейнеров. Ступени амфитеатра покрывал густой ковер травы, благоухали белые и желтые цветы, выглядывали мохнатыми головками. Журчала вода в каскадных прудах, пели птицы. Живые, яркие птицы, будто цветы сорвались с земли, обретя крылья и голос. Что мне делать, птицы? Ждать команды или повернуть направо, как велел Зенон?

Зенон тоже пел. Он занял место в конце шеренги, вышагивая куда бодрее Стирателей. Сперва я расслышала только мелодию, нескладную, заглушаемую маршем ног. Шлем послушно очистил звуковое пространство, выделил голос из общих шумов, настроил удобную громкость.

– Убить бы его, – переговаривался старший с одним из Стирателей.

– Внеконтрольный, пусть голосит, что взять с безумца.

– Прихвостень Старшего Стирателя. Даже больше, чем над своим любимчиком, над ним дрожит. Но поет хорошо.

Кто-то прикрикнул на Зенона, он замолчал. Слова песни продолжили отстукивать в висках. Она явно имела смысл, напоминала гимны, что заучивали дети на занятиях.

Зенон устал лицезреть черное забрало шлема. Отражение собственных потухших глаз, а в них усталость и давящее чувство одиночества. Они казались лишенными любого оттенка, кроме тусклой черноты. Но страшнее было представлять лицо под шлемом. Когда один из Стирателей произнес номер Яры, сердце рухнуло в желудок, прожгло дыру и упало на грязный пол отходника. Зенон чуть не бросился срывать шлемы с каждой башки.

Он знал, что Яра – Стиратель. Сразу после того, как медики признали Зенона стабильным, Мёбиус потащил его на ярус Стирателей. Голый отсек удручал даже больше, чем тот, в котором содержались дети. Непритязательные, целиком отдающиеся своим обязанностям контролировать нижние ярусы, Стиратели сводили потребности к минимуму: еда и сон; удобства и личность уходили на второй план. Зенон считал их привилегированными пленниками и, в отличие от остальных детей, не испытывал к ним горячей ненависти.

– Как раз сейчас идет посвящение нового набора. Старший Стиратель настоял на твоем присутствии.

Мёбиус двигался быстро, постоянная рябь не доставляла ему неудобств. Зенон еле поспевал за ним. В лифте он сел на кресло и пристегнулся. Ремень не мог сдержать беспрестанных прыжков, но ощущение сдавленности на поясе напоминало Зенону, что он не разлетелся на мельчайшие составляющие.

– Привыкнешь, – пообещал Мёбиус, – научишься контролировать и даже будешь скучать по этой эйфории внезапного падения. Раньше люди наполняли кровь природными и синтетическими галлюциногенами, чтобы испытать подобное, выйти из тела, вознестись над сознанием. Ты делаешь это естественно и без вреда для здоровья, ну почти… Стареть будешь не по дням, а по часам. С каждым прыжком плюс три-пять лет, но я стараюсь следить не за результатами анализов, а за ощущениями. Ты чувствуешь привкус счастья – горько-сладкий, ты можешь все и чуть-чуть больше.

– Я боюсь, что однажды соберусь в неправильном порядке. И вместо лица будет зад.

– О нет! Хотя, насколько я помню, вначале у меня в голове было как раз то, чему место в заду.

Зенон боролся с желанием извергнуть содержимое желудка Мёбиусу под ноги.

Стирателей собрали в зале. Мёбиус вывел Зенона за спины, затянутые в тугие прочные костюмы. Они окружали одинокую фигуру, пожилую женщину с вывернутым лицом.

– Это же Лидер. – Зенон не сдержал изумления.

– Анита, – проворковал Мёбиус, – чудесная, добрейшая Анита.

– Зачем ты привел меня сюда?

– Мы как раз успели к речи.

Анита подняла руку, призывая к вниманию, но в зале и без того царила тишина.

– Мы с вами – дети Ковчега, – заговорила Анита, и Зенон невольно заслушался ее голосом.

Мёбиус тоже вскинулся, приподнял голову, устремляя взгляд, нос и подбородок к сцене, так он делал, когда вникал без остатка, когда ему нравилось то, что он слышит. Так делал и Зенон, теперь он получил возможность увидеть свою манеру внимать со стороны. – Мы стоим на страже благополучия и гармонии, на страже будущего. Каждый год посвящение проводит один из вас, отличившийся верной службой и подчинением святым правилам нашего дома. Но вы все преданы Ковчегу, поэтому сегодня я здесь. Чтобы просить прощения за тяжесть службы и благодарить за самоотверженность. Сегодня я с радостью и надеждой хочу представить вам новых Стирателей. Тех, кто добровольно отрекся от личного счастья, чтобы беречь счастье общее.

– Она совсем как Старший Стиратель, верит в свой бред. – Зенон стряхнул с себя чарующую музыку речи Лидера.

– Ага, – ликовал Мёбиус, – но кто знает, каким станешь ты? О! Я знаю! Ты переплюнешь их обоих. А сейчас заткнись.

Анита снова подняла руку, на этот раз указывая направо. Стиратели повернулись за ее жестом, Мёбиус потащил Зенона сквозь стройные ряды вперед.

– Лучшие места, лучшие места, – приговаривал он.

В зал входили дети из средней и старшей групп. Зенон узнал девочку одной с ним возрастной категории, она обладала изрядной физической силой и способностью к регенерации, парня из средней группы, он часто работал в отходнике, его брата – оба сумели пройти и первичный отбор, и распределение, и испытание, и сюда пришли вдвоем, неразлучные погодки.

– Раньше в Стиратели набирали из отбракованных детей, без способностей. Они готовы глотки перегрызть за шанс выжить. В этом году решились поэкспериментировать.

Ниже всех ростом была девчонка в грязной одежде. У Зенона перехватило дыхание.

– Яра! – закричал он изо всех сил.

Яра не услышала его.

– Она уже отключена, – шепнул Мёбиус ему в ухо, – можешь не надрывать горло. Новые Стиратели чище белого листа.

Мёбиус держал крепко, нырял в сотрясающие Зенона прыжки вместе с ним и успевал комментировать время, в которое они попадали: «мамин день рождения», «о, сестра умрет через два дня», «а это интереснее – Кир топает в университет».

– Слишком большая доза в блокираторе.

– Яра! – вопил Зенон.

Его услышала Лидер, уставилась на него, растянула губы в улыбке.

– Последний день, когда вчерашние дети носят личные коды, когда они смотрят своими глазами и пользуются своим сознанием. И мы благодарны им за жертву.

Первый ряд Стирателей держал наготове шлемы для новобранцев.

– Сейчас ты в смятении: рад видеть ее живой и недоумеваешь, что происходит, – Мёбиус говорил очень быстро. – Гляди, она надевает шлем. Щелчок. Настройка программы. Ага… Озирается, но видит ограниченно, нас не видит точно. Читает первую команду. Она почти что мертва – теперь она Ковчег. Возможно, больше, чем мы с тобой.

Хруст челюсти Мёбиуса услышали все Стиратели, но никто не обернулся. Они уходили, выстраиваясь в три колонны. Кулак горел, Мёбиус валялся среди черных сапог, Анита спускалась к ним.

– Еще полон огня, – ласково произнесла она, дотронувшись пальцем до щеки Зенона, будто проверяла на свежесть, – не верится, что он станет… – Она тщательно вытерла руку о комбинезон поднявшегося Мёбиуса.

– Мы договорились? – спросил Мёбиус, не замечая гримасы отвращения на ее лице.

– На данном этапе – да. Но ты же понимаешь, я не могу тебе доверять.

– Как и я вам. – Он слегка покачнулся, со стороны казалось, что Мёбиус кланяется Лидеру. – Взаимное недоверие порой крепко сплачивает.

– Мне надо знать, что он, – она говорила о Зеноне в третьем лице, Мёбиус улыбался, – не отступит, как ты.

– Этот Зенон отличается.

– Да-да, любовь.

– Сколько можно! – не выдержал Зенон. – Вам действительно плевать на всех? Мы для вас игрушки?

– О, что ты! Вы для нас клавиши рояля, сфальшивим – испортим мотив. – Мёбиус говорил, глядя на Аниту. – Вот сейчас меняем финальный аккорд.

И он снова поклонился Лидеру.

Зенон потерялся окончательно. Он метался от Старшего Стирателя к Мёбиусу, от Мёбиуса к Аните, но ни у кого не находил ответа. Старшему Стирателю, безусловно, известно, что Яра отныне Стиратель. Именно он расставил игру так: она больше не несла опасности, забыв о прошлом и полностью отдавшись службе. Зенон, сосланный в отходник, поднимался к нему намного реже, назначение Яры избавило его от нужды следить и доносить. Старший Стиратель отнял у Зенона всех: семью, друга, девушку.

Всего один раз Зенон совершил прыжок для себя.

Они сидели в столовой вместе со всей средней группой, тогда еще средней. Вит, N-076, К-209, R-522, F-019. За день до этого Зенона заперли в карцере, он высказал учителю все, что думает о его презрении к жителям колоний. В грубой форме, сравнив учителя с отходами жизнедеятельности, как потом в красках рассказывал всем желающим послушать Вит. Из карцера его не выпускали больше суток. Но друзья пока этого срока не знали. Они радостно позвякивали ложками о тарелки, когда он воплотился из ниоткуда за столом. Он же невидимка, к его внезапным появлениям друзья давно привыкли. N-076 пожал ему руку, что делал крайне редко. Вит переложил в его тарелку половину своей порции. Они ели молча. Пока на Зенона не обратил внимание один из Стирателей.

– Z-033, приказ выйти из карцера не поступал! Кто тебя выпустил?

Быстрая улыбка и прыжок обратно. Пусть Стиратели побегают, пытаясь разобраться, как возможно, что Z-033 оказался в столовой, не покидая карцера.

Он увидел их живыми, он сохранил их, еще не взбунтовавшихся после испытания, не разработавших план побега, не разочарованных в нем.

К семье Зенон не прыгал. Прощание с ними оттягивал как мог. Мёбиус утверждал, что главная партия впереди. Кто знает, что будет после? Может быть, последний прыжок, из которого он уже не вернется, – и лучше потратить его на прощание с родными.

Мёбиус вызывал его в свои апартаменты и заставлял играть – рояль Зенон ненавидел всей душой, будто он был виновен во всей этой безумной жизни. Музыка давалась ему легко, под величественные мелодии Баха и звонкие переливы Моцарта в голове укладывались бесконечные рассказы Мёбиуса, который открывал Зенону будущее. События превращались в мозаику потрясающих масштабов. «Нет начала, нет конца, – напевал Мёбиус, – кольца вьет свои змея. Не тревожь, разинет рот – и знакомый мир умрет». Лидер вызвала их вновь лишь раз. На индивидуальном летательном модуле они спустились вниз, но не в одно из разрушенных поселений, а в белый город. Так Зенон впервые посетил Хортус и увидел тайну, которую поручили открыть Яре в конкретный час.

А до того он наблюдал за Стирателями, перетасовывающими жизни и смерти детей Ковчега, и долго гадал, кто же из них девочка, которая поцеловала его под дождем.

В транспортнике Яра – он смог запомнить, кто именно носил заветный номер X-011, – села на противоположный край ряда. Зенон делал вид, что увлечен разглядыванием ботинок. Яра держала оружие на расстоянии пяти сантиметров от шлема. Несмотря на ограничивающий сознание блокиратор, она нервничала. Потому что узнала его, пусть смутно, как угрозу или призрак прошлого. Зенон убедил себя в этом. Каждый ее шаг в городе он расценивал как борьбу настоящей Яры и контролируемого блокиратором стража.

– Важный момент, – то и дело напоминал Мёбиус.

К своему удивлению, Зенон больше проникался симпатией к Лидеру, чем к будущему «я». Сейчас они получили задание от нее.

– Почему бы тебе одному не отправиться навстречу приключениям?

– Ты не хочешь встретиться с ней? Свидание? У вас же их было раз-два и обчелся.

Их личные разговоры сводились к перебрасыванию вопросами. Они заканчивали фразы выше на полтона, в одинаковой манере. Зенон приходил в ярость, цедил отрывисто, буравя взглядом точку за плечом собеседника.

– Она не вспомнит меня. Ты думаешь, показал ее живую, подразнил, и я брошусь помогать? Она пустышка, покрытая слоем черной синтетической кожи или во что вы там одеваете Стирателей. Кто знает, может, она скоро потащит своих товарищей на утилизацию?

Мёбиус отмахнулся от раздражения Зенона:

– Она участвовала пока лишь в утилизации отбракованных детей. Мы считаем, не время показывать ей знакомые лица.

– Но мое покажете. Чтобы что? Посмотреть, вспыхнет ли великое чувство?

– Оно вспыхнет, это уже пройденный путь. И ты все откроешь ей.

– Нет.

– Ты действительно веришь, что можешь решать?

Зенон дернулся в сторону невозмутимого Мёбиуса. Тот захохотал:

– Ой, ну ударь еще раз, я даже подставлю вторую щеку. Я же виновник всех бед! Я тут раздаю приказы, скачу и прыгаю, в глубине души верю, что влияю на что-то. Но кто на самом деле пишет музыку, под которую я танцую?

– Сумасшествие заразно.

– Ты скоро оценишь скорость заражения.

– Я не хочу. Покажи ей сам. – Зенон почти молил.

– Если тебя это успокоит, я тоже буду там сегодня. Мы выстрелим в яблочко вместе, одна стрела насквозь прошьет другую.

Зенон прокручивал разговор снова и снова. Транспортник кружил над защитным куполом. Он уже был в этом городе, для Яры же сегодняшний полет стал бы откровением, если бы ей позволили думать собственными мозгами. Блокиратор отнимет у нее понимание происходящего или полностью сотрет из памяти нахождение в запретном городе.

– Нельзя стереть человека полностью, Зенон. Пока хоть кто-то помнит о нем, он воскресает при каждом воспоминании.

С высоты полета транспортника, при открытых иллюминаторах, под прозрачным куполом вырисовывались причудливые границы Хортуса – огромного дерева. Ствол и ветви улиц, дома как корни и крона из постепенно увеличивающихся по высоте зданий. Венчал все белый шпиль, устремляющийся прямо в небо и упирающийся в защитный купол. Главное здание повторяло контуры города и генерировало защиту, чтобы прекрасный запретный Хортус не выжгло солнце и не покрыли пылью сильные ветра. Маленький оазис посреди искореженного Катаклизмом мира. Зенон представлял рассветы и закаты, окрашивающие купол над Хортусом.

Здесь тоже трудились дети Ковчега, те, кого отобрали в наблюдение. Они обслуживали граждан свободного города, как по волшебству исполняли желания, следили за растениями, за чистотой. За тем, чтобы у жителей Хортуса не обнаружилось способностей, – нельзя позволить природе нарушить план Старшего Стирателя неконтролируемыми мутациями. Он заселил город идеальными людьми, не умеющими тревожить рай бога, и внимательно следил, чтобы в пустых душах не взметнулся пламень сознательности.

Сегодня Хортус открылся Яре.

«Яра хотела меня убить», – размышлял Зенон. Но выстрела не последовало. «Внеконтрольный» значило «неприкосновенный», до тех пор, пока не надоест Старшему Стирателю. А ему долго не надоест.

И все же в послушном Стирателе осталось немного Яры. Бродящей в ночи с отверткой наперевес, разнесшей нижний ярус в момент охватившего ее горя. Живой и эмоциональной, постоянно ищущей правды.

Апельсин лежал у нее на ладони. Стиратели стояли чуть поодаль, сдерживаемые программой. Зенон почуял аромат свободы. Шлем висел за спиной, челка падала на глаза, волосы ее отросли.

– Повернешь направо, – сказал он.

Апельсин упал. Зенон сделал шаг вперед, передумал, развернулся к Стирателям. Он не смог прикоснуться к ней, закованной в черную кожу стража. «Она ненастоящая. А твоя Яра не виновата».

Стирателей учили убивать. Ее должны были проверить на подчинение после установки блокиратора. Узнала ли она кого-нибудь из ликвидируемых? Дрогнула ли рука?

Яра убивала новых детей руками медиков, что тоже считается. Она спускалась в отходник, ходила рядом с Зеноном, проверяла, не отлынивают ли от работы назначенные на нижний ярус. Он мог схватить ее за локоть, попытаться вытащить настоящую Яру из черной оболочки живого робота. Зенон вспомнил, как оплакивал ее после операции, считал мертвой до того, как Мёбиус показал посвящение. С момента, как Яру затащили в транспортник, до церемонии в зале Стирателей и встречи с Анитой прошло три месяца. Прежде чем дать Зенону временный отпуск от обязанностей, Старший Стиратель выжал из него максимум. Они прыгали во времени, как вши на головах детей, впервые ступивших в блок дезинфекции. Старший Стиратель наслаждался прыжками:

– Мое детство. Урок истории, любимый наравне с генетикой. Они так похожи, история и генетика, обе хранят память о человечестве. Мы изучали двадцать первый век. Тогда все делали негуманно, пытались подчинить людей – вполне себе среднестатистических, не привыкших в силу генов, социальных факторов и, безусловно, морально-этических ценностей быть рабами. Но их оправдывает отсутствие нужных технологий. Они осуществляли принудительную химическую кастрацию. Живет человек по законам бога, готовится плодиться и размножаться, но не может. Оказывается, он уже мутант – семя есть, толка нет. Много чего еще придумывали… Я родился в период просвещения. В самом начале добровольного бесправия. И именно в детстве впервые столкнулся с генетическими корректировками – набирающим обороты искусством.

Старший Стиратель долго стоял у здания своего университета. Вдыхал и выдыхал, словно впитывая воздух своей юности:

– Вот она, alma mater! Мне твердили, что я гений. Что я вижу саму суть переплетения ДНК. Именно здесь меня посетила мысль, что ДНК – это кусочки разрушенной Вавилонской башни, а человек не дорос до богов. Не позволено. Оттого и ДНК наша, такая выверенная и мультипотенциальная, не доведена до совершенства и крошится от любого небрежного касания. Там же я впервые услышал термин «декоративные дети». Говорили, что вслед за исправлением больных генов мы сумеем исправлять внешнее: лицо, волосы, длину ног, цвет кожи и прочее, прочее – по запросу. Конечно, я, пылкий идеалист, жаждал разгадать секрет бессмертия. В юности мы все немного алхимики и много – альтруисты. Нам бы золото да вечность для всех без исключения! Давай-ка прыгнем еще!

Они прыгнули к следующему этапу жизни Старшего Стирателя:

– Perfectum… Тюрьма духа и лестница возможностей! Предполагал ли я, что встречу основателя «Декоративных детей», вдохновителя движения против стандартных, осознавшего, что есть алхимическое золото и бессмертие? Знал ли, что из-за работы в Perfectum потеряю жену и дочь, но обрету Ковчег? В Perfectum замкнулась первая петля времени, я понял, что все повторяется: миру не нужна стабильность, ему нужна твердая рука одного и тысячи крепких рабочих рук, готовых не есть, не спать, не любить, но служить. И петля не просто замкнулась, она сошлась на мне. Я встретил будущее в буквальном смысле. Увидел себя. Зенон, мы с тобой невероятны, нам двоим позволено увидеть свое прошлое и будущее, коснуться их и поговорить с ними.

– Без меня у тебя бы ничего не получилось. – У Зенона вряд ли получилось бы оборвать упоение Старшего Стирателя.

– Конечно, ты моя любимая тень, лучше той, что я отбрасываю. Но и без меня не было бы тебя, без вот этих отрезков времени, которые я открываю тебе вновь и вновь. Проникающие друг в друга начало и конец, порождающие и стирающие самих себя. Ты – мое любимое детище. И, в отличие от Аниты, бессрочное. Думаю, затмить тебя может только Яра. Но здесь играет свою роль наследственность, слегка усовершенствованная гениальность Дары.

Зенон узнавал тайны, от которых желал спрятаться. Невидимости он лишился и готов был вновь лечь под лазерный скальпель, чтобы вернуть способность растворяться в воздухе и убежать прочь от обрушившегося знания. Самое страшное открылось ему как раз в Хортусе, в кристально чистых помещениях главного здания, к которому они приближались.

Широкое основание – нижняя часть здания – при взгляде со стороны казалось прозрачным. Стоило посмотреть прямо, и ствол становился непроницаемым. Верхняя часть ствола и раскидистые ветви, сверкающие, словно это не крона вовсе, а звезда, упавшая с небес, удерживали этажи, похожие на плоские листья или цветы. Старший Стиратель обожал знаки и символы. Ковчег, дерево, звезды – он во все вкладывал смысл, до конца понятный лишь ему самому. В загадочный разум Старшего Стирателя Зенон углубляться боялся. Чем сильнее вникал, тем больше становился Мёбиусом.

При взгляде на дерево Хортуса Зенон сомневался, поддаться неизбежному или отчаянно молиться о шансе прожить иную жизнь. Песня родилась в горле как протест, мелодия хлынула раньше, чем слова. Сперва он просто бубнил себе под нос. Память всколыхнулась, подсказала куплеты и однообразный припев. Эту песню пела ему бабушка вместо колыбельной. Она говорила, что слова песни когда-то были шуткой, призванной подбодрить людей. Ничего шуточного Зенон в них не находил. «Такая старая песня… Ее пели то ли во время каких-то беспорядков, я и не вспомню сейчас, что именно там творилось. После наступили долгие годы спокойствия, песенка забылась. Но мир любит повторять ошибки. Поэтому не забывай, Зенон…»

На Ковчеге песня вновь всплыла благодаря Мёбиусу. Он спел ее вместо знакомства. Тогда Зенон понял, кто такой Мёбиус, хотя принять так и не смог.

«Надо попросить его подобрать ноты, – подумал Зенон. – Раз уж мы все равно мучаем рояль».

Стиратели приказали ему заткнуться, Зенон послушно замолчал. Песня придала ему уверенности, сквозь иллюзорную красоту Хортуса проступило настоящее. Стиратели выстроились у цели с драгоценной ношей, порученной им Мёбиусом. Продолговатая колба, на которую Зенон упорно не обращал внимания, застыла в воздухе, под ней стояли ящики с грузом.

Внутри главное здание поражало не меньше. Столько воздуха и пространства обитатели Ковчега и представить не могли. Воздух, казалось, проникал сквозь стены и расширял их, чистый, прохладный. В носу появилось слабое пощипывание, опустилось в легкие, наполнило кислородом, взбудоражило. В здании у людей даже походка поменялась. Стиратели, несмотря на диктат блокиратора, оглядывались и перешептывались, выпускали из рук автоматы, расслабляли плечи. Это и нужно было Зенону, Яра включилась, пусть не окончательно, но сильнее, чем прежде. Она повернула направо, быстро пробежала вдоль бьющего из другой стены настоящего источника, нашла Зенона, прятавшегося в нише. Прежде чем нырнуть за ним в коридор, ведущий к корням дерева, она задержалась у воды, наклонилась, сняла шлем и выпила прямо из источника. Зенон ликовал. Яра в самом деле живая!

– Что ты хочешь показать, Зенон? – спросила она.

Звук его имени, произнесенный ее губами, вскружил голову сильнее, чем самый чистый воздух.