Если общество скроено по нашей мерке, мы называем это свободой.

Блокиратор определял все действия Стирателей. Ковчег пришел к выводу, что новой партии стражей воля без надобности. Искусственный нерв протянули от шеи к правому глазу, куда напрямик поступали команды и сообщения. Никаких планшетов, браслетов, прочих ухищрений. Мне командовали: «Иди» – шла. Говорили: «Ударь» – била.

– Х-011, назначение получено, – отрапортовала я и заняла место в очереди к транспортнику. Меня ждало распределение детей старшей группы.

Черный шлем изнутри оказался совсем не черным. На экране я видела все на триста шестьдесят градусов, отслеживала эмоциональное, физическое состояние, свое и объекта, записывала происходящее, отправляла видео в архивы, запрашивала поддержку. Стала черным тараканом среди массы таких же тараканов, ненавидимых, ненавидящих. Транспортник выплевывал нас на открытое пространство. До поселений всегда приходилось топать. Солнце палило нас, термокостюмы – брюки со множеством карманов и узкие тонкие куртки – дарили прохладу, датчик температуры равномерно горел зеленым.

Поселение обозначалось безликим набором символов. Оно походило на мой родной город. У нас здания были грудой пережаренных солнцем камней, местами украшенной выцветшими тряпками. Здесь земля чуть дышала, пробивалась трава. Блокиратор завибрировал, напомнил, что Стирателям не разрешено отвлекаться на действия, не входящие в обозначенную программу. Я замерла с согнутыми коленями, рука зависла над покачивающимся венчиком бледного цветка. Что я сейчас делала?

Мы топали по перекресткам и поворотам. Трава росла и на зданиях. Оставшиеся жители тоже развешивали тряпки в зияющих провалах в стенах, превращая развалины в дом, создавая иллюзию уюта и стабильности. Отчего стабильность столь желанна? В подобной стабильности и жить не хочется. Они пытались украсить свое стабильное несчастье, выходило убого. Моя мать никогда не стремилась к украшательству, не завешивала дыру окна рваным платьем и не улыбалась, ведь улыбка – тоже иллюзия. Сейчас, лишенная второстепенных эмоций и ожиданий, я понимала ее.

Дети жались к стене дома. Одетые кое-как, но получше, чем я на своей Церемонии, умытые тщательнее, но все же с грязными шеями и локтями, испуганные все как один. Их куда меньше, чем на моей Церемонии. Мне их жаль. Краем глаза я поймала среди лиц безмятежное, отрешенное – мальчишка, он напоминал кого-то. Я прошла по ряду.

– Сейчас вас посадят в транспортник. Запрещены вопросы и любой несогласованный контакт с медицинским персоналом. В случае пригодности для Ковчега семьям отобранных обеспечат гуманитарную помощь.

Не помню, обращались ли к нам с подобной речью. Я утратила многое из прошлого, воспоминания подернулись мутью, исказились жжением блокиратора. Вместе с воспоминаниями я лишилась и проявившихся сил.

– В случае непригодности вас отправят обратно.

Откровенная ложь, никакие приказы не сотрут осознание того, что я выстраиваю очередь к смерти.

В транспортнике дети молчали, любопытство перевешивало страх. Оглядывали покатые ячеистые стены, глазели в продолговатые окна, прощаясь с землей. Стиратели стояли по сторонам, смотрели в пол. Тишину дыхания нарушал лишь высокий голос автопилота.

– Взлет. Набор высоты. Высота пятьсот метров. Высота тысяча пятьсот метров. Высота шесть тысяч метров. Высота четырнадцать тысяч метров. Высота семнадцать тысяч восемьсот метров. Верхний предел тропосферы. Температура за бортом – шестьдеят три градуса по Цельсию. Стыковка.

Когда происходило распределение, Ковчег всегда поднимался на предельную высоту, чтобы показать, как он далек от земли и простых людей. Почти на коленях у бога.

– Шлюз в отходник открыт. Стыковка завершена.

Длинный коридор, ведущий через комнату ожидания в дезинфекционную. Пар, выжигающий легкие, струи воды, бьющие по голому телу. Страх. Слезы. Смерть.

Стиратели с недавних пор присутствовали при процедуре отбраковки, в тех самых ячейках-лабораториях, стояли за спинами зеленых медиков. Записывали процесс в отдельный файл – как дети реагируют на непривычное окружение, как проявляется эмоция в момент объявления ребенка непригодным. Какие физические и химические изменения происходят при инъекции средства. На какой минуте наступает полный паралич, через сколько умирает мозг. Стиратели должны свидетельствовать процедуру от и до и благодарить Ковчег за шанс жить и служить высшей цели. На месте отбракованного мог оказаться любой из будущих Стирателей. Теперь я знала и это.

Моей первой процедурой в новом статусе была ликвидация D-088, ген – «пирокинез». Он выжил в недавнем инциденте, но способности утратил. Я равнодушно наблюдала, как его шея надломилась, руки трижды дернулись, с уголка рта сбежала кровавая слюна. Кожа приобрела голубоватый оттенок, ноги подогнулись, голова безвольно упала на плечо. В инциденте, произошедшем на испытании средней группы, участвовали и другие дети. Медики все еще держали их на своем ярусе, способности как минимум двоих из них сохранились. Возможно, они сгодятся для исследований и экспериментов.

После ввода инъекции лабораторные кресла наклонялись под тупым углом, тела соскальзывали в раскрывшийся люк, прямиком в отходник. Куча росла. Приходили другие дети из старших групп, назначенные в отходник. Стирателям надлежало презирать отходников. Предыдущая партия, которая следила за нами, новобранцами, презирала по доброй воле, мы – по программе.

– Приготовиться! – пророкотало по левую руку от меня. – Z-033, принимай тела.

Z-033 ловко орудовал огромной лопатой. В шлеме отразилась метрика: рост 1,83 см, вес 71 кг, группа крови II отрицательная, ген группы Z – «невидимость», приобретен в результате корректирования. Поверх общей информации красовалась жирное: «внеконтрольный». Трогать нельзя. Внеконтрольных на Ковчеге раз-два и обчелся. Среди них Z-033 – особенный, протекция позволяла ему не подчиняться приказам Стирателей. Ему даже списали участие в инциденте и попытку побега вместе с зачинщиком. Зачинщицей. Блокиратор тут же нагрелся – мне запрещалось вспоминать, кто был виновником инцидента. Как запрещалось выискивать связь с Z-033, которая не давала покоя. От малейшего контакта с Z-033 блокиратор распалялся так, что казалось, прожжет черепную коробку насквозь и вывалится через гортань.

– Х-011, пульс участился, – доложил контролирующий Стиратель.

Датчики уже отправили данные медикам.

– Блокиратор требует отладки. Х-011, после медицинского отсека тебя ожидают наверху. Вписана в полет.

Z-033 смотрел прямо на меня. И будто видел сквозь шлем.

Совсем недавно я бы не придала значения его взгляду. Меня активировали лишь текстом или картинкой команды. Я моргала, жевала, засыпала, просыпалась и дышала согласно установленному регламенту. Не интересовалась, кем была до посвящения в Стиратели. Легкие руки Лидера дотронулись до плеча, ухо пощекотал выдох, будущий сослуживец передал блестящий шлем, защелкнулись крепления. Я стала стражем, вышла из тьмы забвения в более густую тьму. В небольшом зале одним сверкающим лицом внешних экранов новоявленные Стиратели ждали приказа троих, имеющих право на настоящую жизнь на Ковчеге, – Лидера, Старшего Стирателя и еще одного мужчины. Программа выдала странную ошибку, обрабатывая личность последнего: указала разные номера – Z-033 и Z-029, но одно имя – Зенон. Зенон-Z-033 с жизненными показателями юноши и Зенон-Z-029 с абсолютно идентичным набором хромосом, но старше лет на двадцать. Метрика сменилась первым заданием: контроль за очисткой конвейера отходника.

Я ежедневно выполняла одно и то же: конвоирование обучающихся детей на занятия, ожидание у душевых, сопровождение в карцер или лаборатории, ночные обходы коридоров. В пару мне назначили более опытного Стирателя, из старого набора, он в основном сидел на одном месте, пока я обегала коридор за коридором.

– Не бегай, ночами мало что происходит. Как поймали девчонку, что портила люки и шлюзы, совсем скучно стало.

Эмоции вернулись с обрывочными воспоминаниями. Почти сразу после упоминания девчонки мне приснился сон. Обычно сны, пропущенные блокиратором, черно-белые, наполнены все тем же распорядком службы. Но в этом сновидении я петляла по изгибам коридора, кто-то невидимый бежал за мной. Страха я не испытывала, подпрыгивала, крутилась, размахивала руками. В монохроме горел оранжевый цвет – хвост отвертки, которую я сжимала. Сон повторялся каждый отбой, приобретая краски: красные ночные огни освещения, синяя полоса направления коридора, сине-зеленый комбинезон на мне. Однажды я пробежала мимо прозрачных дверей лифта и мельком выхватила собственное отражение: косая челка, настороженный взгляд, худые руки. Преследователь вынырнул из темноты, возник словно из воздуха. Светлые волосы забраны в хвост, шрам от виска длинной чертой, странные прозрачные глаза, он оказался конкретным человеком. Тем, кого системная ошибка обозначала как Z-033. Имя запомнить у меня не получалось, но код я заучила. И отличала его из массы детей, за которыми наблюдала.

От медиков сны я скрыть не могла. Они не придавали значения обычным черно-белым кадрам. Но первая же ночная пробежка с отверткой заставила их в разы увеличить дозу инъекций, а когда не помогло, они переустановили блокиратор. Я мысленно убеждала их, что я отличный Стиратель, что могу служить и без блокиратора. К удивлению, медики успокоились, хотя в разворачивающихся перед ними картинках сна я называла Z-033 по имени, ускользающему из сознания, и держала его за руку. Я сумела прогнать сны, они сменились ночными паническими атаками – я задыхалась, подскакивала в липком холодном поту, ноги немели, язык увеличивался в размерах, с трудом помещался во рту. Меня колотило и кидало в жар, я плакала и все чаще осознавала, что жила и до посвящения в Стиратели. И у меня тоже было имя, которое я силилась вспомнить.

– Не день, а сплошные поездки. – Сегодня достался весьма жизнерадостный молодой медик. Их набирали из тех же детей, которых когда-то пинали и загоняли в карцеры, из самых умных и проявивших способности к медицинской механике. Они проходили длительное обучение у Старшего Стирателя на верхних ярусах. По мере службы я узнала, что наверх допускались не только медики, но и те дети, которые во время занятий открывали в себе способности чтения мыслей, контроля чужих эмоций, внушения. Их записывали в наблюдатели, украшали шевроном с глазом над ладонью и отправляли обеспечивать жителям верхних ярусов спокойствие.

– Хоть на день поменяться бы с вами местами, – вздохнул юный медик.

– Вам не захочется.

Медик посмотрел мне прямо в глаза. Мы отвернулись друг от друга одновременно.

– Да, – выдавил он, – наверное, вы правы.

Медики проверили нам температуру, вкололи витамины, перебросились парой фраз о моем возрасте и гормонах.

– После вылазки снова на осмотр, понял, Стиратель? Отслеживать и записывать свое физическое и эмоциональное состояние, все данные перенаправлять нам.

Они говорили обо мне в третьем лице, а со мной – как с бесполым созданием или с машиной. С одной стороны, это облегчало работу, с другой – то, что блокиратор должен заглушать, зашевелилось с удвоенной силой, все во мне боролось и кричало.

– Вы уверены, что стоит ее отправлять?

– Хотите оспорить приказ?

– Ну что вы!

Безликий, бесполый Стиратель мог подслушать что угодно. Ведь он как бы есть, но его не замечают.

– Камеры не отключать. Запись в личном файле не сохранять. Между собой не разговаривать, – распоряжался старший в отряде. – В контакт с гражданами не вступать.

Z-033 сидел в первом ряду на крайнем кресле, сцепив руки в замок. После инструктажа я заняла место как можно дальше от него. На этот раз транспортником управлял пилот. В таком же черном термокостюме, но с серебристыми нашивками на плечах – что-то вроде конуса или пирамиды.

Мы летели не к одному из поселений, мой шлем зафиксировал новые координаты. Транспортник летел поверх плотных облаков; когда пилот начал снижение, иллюминаторы закрылись. Я откинулась в кресле. Стиратели пользовались каждой свободной минутой, чтобы поспать. Смены не имели временных ограничений, мы бодрствовали постоянно, спасаясь порциями энергетика из все того же блокиратора. Принимали пищу стоя, один раз в день, запихивая крохотную порцию за щеки: два суперпитательных крекера с едва уловимым ароматом сыра. Если бы они могли вместить в блокиратор питательную смесь, то и этих минут нас бы лишили. Спали мы украдкой, в любой позе, минуту-две-три, в редких случаях пятнадцать, ближе к рассвету. Мои короткие погружения в мир грез все так же сопровождались видениями. Теперь я будто бы попадала в тело женщины. В первый раз, вынырнув из такого сна, тут же направила запрос на обследование, медики выявили нарушение в фазах глубокого сна. «Сновидения сложно изучать и тем более контролировать. Скорее всего, это ответная реакция организма на инъекции блокиратора. Мы добавим в состав успокоительное. Если подобное повторится или появится зуд в области блокиратора, желание расчесать участок кожи или даже выдернуть блокиратор, отправьте сообщение о повышении дозы». К медикам я наведывалась чаще других стражей, за что от старших получила прозвище Авария. Медики в основном переглядывались и шептали что-то о сильном сопротивлении. Я не делала выводов относительно диагнозов, но всплывающие сновидения мучили меня и вызывали дикое желание снять голову и хорошенько потрясти, чтобы выкинуть лишнее.

В основном женщина сюсюкала с дочерями. Точнее, с одной, страшной и слюнявой. Пока другая ползала по ковру и собирала из кубиков слова, эта только гукала. Когда первая пошла в школу, вторая еле училась читать. Первая дочь была звездой школы, а вторая боялась открыть рот на вопросы учителя. Но мать все же любила ее. По крайней мере, она так говорила, оставаясь с ней наедине.

Вместо своих чувств, строго контролируемых блокиратором, я получала чужие – мощным потоком, порой горячим, как кипяток, порой холодным, как струи утренней дезинфекции. Сегодня обрушился ледяной водопад. Меньше всего меня вовлекало в жизнь их отца. Поэтому его вынырнувшее из тумана лицо напугало меня, как и женщину, Карен, сидящую на мягких ступенях лестницы, ведущей на второй этаж дома.

Калеб надрывался. Никогда бы не подумала, что мой муж умеет визжать. Вена вздулась на гладком мраморном лбу, поползла от носа до корней волос. Шея тоже пошла змеями вен, Калеб превратился в красный орущий комок злобы.

– Ты подставила нас всех. Как всегда, думала лишь о себе! Наплевала на мое положение в обществе, на мою карьеру, на безопасность семьи.

– Я думала о нашем ребенке. – Я сидела у окна и смотрела, как сын Люсинды собирает на лужайке модель атома урана.

– По условиям эксперимента за мертворожденного нам выплатили бы неустойку.

– Ты себя слышишь вообще?

– Куда бы я ни пошел, всем интересно: каково это, растить стандартного уродца. Жена управляющего Департаментом образования поинтересовалась, сильно ли у тебя разошлись бедра и насколько ты отклонилась от норм фигуры. А сам управляющий спросил, водили ли мы ребенка в Восьмой район показать ей подобных. Ты можешь это представить?!

– Это была твоя идея.

Кассандра умчалась по каким-то очень важным делам. Скорее всего, на озере вместе с ребятами обсуждают последние новинки Миража, погрузившись каждый в свою игру или фильм. Анита увязалась следом. Я просила дочь быть в стороне и ни в коем случае не снимать маску.

В доме оставались только бесшумные роботы-уборщики. Калеб ворвался в гостиную, с порога захлебнувшись воплем, и продолжал голосить.

– О чем ты говоришь? – осекся он.

– Ты предложил участвовать в эксперименте. Анита появилась, – я показала на живот, – из-за тебя. Я носила ее под сердцем девять месяцев. Ты думаешь, я позволила бы ей умереть?

Калеб изошел слюной:

– Говоришь как чертовы борцы за детство! Неужели твои эмоции до такой степени первобытны? Что насчет Кассандры? К ней ты прикипела? Или стенки искусственной матки не позволили проснуться материнскому инстинкту?

– Я люблю обеих дочерей одинаково.

– А я нет. Ненавижу эту ошибку по имени Анита. – Он произнес имя дочери по буквам.

Калеб никогда не впадал в ярость. Обычно его реакция на раздражители ограничивалась выражением брезгливости – он кривил бровь, слегка фыркал. Сейчас от спокойного, флегматичного человека не осталось ни следа. Дело не в престиже и статусе, подпорченном наличием некрасивого стандартного ребенка. Что-то еще не давало ему держаться в рамках установленных приличий. Он нависал надо мной, жаркий, потный, готовый лопнуть, орал про мерзость, живущую в нашем доме и носящую человеческое имя вместо положенного кода. За гневом я разглядела страх и что-то похожее на разочарование.

– Что ты узнал? – спросила я, глотнув остывший кофе.

Как бы он ни считал в последние годы, я вовсе не дура. Родители выбрали для меня коррекцию интеллектуальных способностей и расширение эмпатического диапазона. Не могу сказать, что я настоящий эмпат, но считать настроение сумею. Тем более настроение мужа, с которым прожила двадцать лет.

– Ты получил доступ к каким-то документам. Позволь отгадать, «Проект „Декоративные дети“ – лучшее будущее, инвестиции в детей, совершенный и чистый мир»?

– Знаешь о проекте? – Калеб побледнел, спустился на три ступеньки ниже и сел на лестницу.

– Немного. Когда ходила исправлять гены Аниты, корректор Кир кое-что рассказал.

– Кир?

– Кир Дара, лучший корректор, его все знают.

– Да, он лучший. – Калеб внезапно успокоился. – А он не сказал, какое будущее уготовано для декоративных детей?

– Здоровье, сила, интеллект. С утробы. Большая продолжительность жизни, выносливость, способность выживать в экстремальных условиях для изучения подводного мира и космоса.

– Все так, да. Вот только, Карен, – Калеб закрыл лицо руками, и остаток фразы я улавливала с трудом, – для таких, как Анита. Не для наших настоящих детей.

– Объясни, – потребовала я.

– Изначально они не хотели использовать стандартных детей. Но по каким-то причинам в искусственной матке не развивается полноценно то, что им нужно. В Восьмом районе, – он махнул рукой через плечо, не оборачиваясь, – они выращивают особых людей. И в тебе тоже вырастили нечто подобное. Со способностями, как ты сказала. Возможно, в их планы и входят космическая колонизация, заселение дна океана и прочее, а возможно, все гораздо прозаичнее. Им достанется будущее, а мы исчезнем.

– Что ты имеешь в виду?

– В документах указано, что у нас и наших детей подправлены зоны мозга, отвечающие за чувства и эмоции.

– У Кассандры? З-зачем?

Мои пальцы приросли к чашке с кофе. Капля пота на шее Калеба замерла над воротом рубашки, словно тоже застыла, не сумела продолжить путь.

– Я не знаю! Мой уровень доступа не позволяет снять статут секретности с большинства файлов. Мы всегда думали, что мы избранные, а оказались пробниками, не слишком удачной попыткой.

– Я могу поговорить с братом! – Я подскочила, чашка звякнула о стол. – Ты же можешь взять разрешение посетить Восьмой район? Как президент Департамента распределения пищевых ресурсов.

– Мой департамент не занимается поставками в Восьмой район.

– Но ты составишь запрос, да? Брат сможет объяснить, он там живет, там растет его ребенок.

– Тот ребенок умер. И не так давно погиб второй.

Я звякнула внутри почти так же, как чашка.

– Откуда ты знаешь?

– Я был там. Я хотел отдать им Аниту. И стоило отдать ее тогда! Но я испугался… Не смотри на меня так! Она превратила нашу жизнь в ад. Она отобрала тебя у Кассандры.

Я схватилась за чашку, расплескав остаток кофе. Калеб понял, что сейчас чашка полетит в него. Он поднял руки, прикрыв лицо:

– Питер ничего не скажет. Восьмой район никогда не предназначался для жизни. Я видел, что расположено за их основной зоной. Все мы его подопытные, Карен, все мы – Восьмой район.

Мои видения не походили на сны или галлюцинации. Я стояла рядом с ними растерянным свидетелем. Хуже того, я узнавала Карен и Калеба, их девочек: высокую стройную серебристую Кассандру с бирюзовыми волосами и пугающую, но добрую Аниту, которая пела, тихо и нежно, когда думала, что никто ее не видит и не слышит. Я знала их лучше, чем саму себя. Калеб говорил так знакомо.

– Зачем мы нужны? – вопрошала система оповещения по утрам на общем сборе Стирателей. И отвечала другим голосом, мужским, восторженным, глубоким: – Любому порядку необходимы границы. То, во что будет врезаться хаос. Врезаться и отскакивать. Отдельные кирпичи, может, и отвалятся, но стена выстоит. Вы – стена, границы. Солдаты, удерживающая сила, хранители порядка. Называйте как хотите, возвышенно или по-простому, смысл не поменяется. Невидимые, но эффективные. Безмолвные, но говорящие на одном языке. Служащие единой цели.

Транспортник дернулся, пошел на снижение, я окончательно вывалилась из полудремы, ударившись шлемом о стену. Резкий выдох смешался с глухим стуком, в груди защемило. «Медики должны проверить и сердце», – подумала я. Сны не давали мне быть настоящим Стирателем. Я выходила из них в смятении, обнаруживая в себе противоречие с командами, чувствуя, что не помогает ни дополнительная доза успокоительного, ни ежеутреннее повторение, что «любому порядку необходимы границы». Полет дал мне десять минут сна, перевернул вверх дном правила Ковчега и растревожил мое сердце. Оно кричало и болело. Я искала ответы на множество вопросов разом, и глаза постоянно находили Z-033, который, казалось, держал ответы в кулаке.

Иллюминаторы так и не открылись. Мы выходили из транспортника в свет начинающегося дня. Ступали под чистое небо, слегка поблескивающее защитным колпаком, на сочную зеленую траву в центре небольшой площади города.

«Хортус»[3], – выдала система.