Жестокость есть видоизмененная и сделавшаяся более духовной чувствительность.

Больно. Нет места, которое бы не кричало от боли. Холодно. Как всегда, первым вернулось осязание. Шумно. Появился слух. Транспортник мутным пятном скользил по темно-серому небу – здравствуй, зрение. Я выплюнула сломанный зуб, заставила гудящее тело подняться: на штанах дыры, колени в крови. Огляделась. Меня выкинули в пустыне, ветер носил сизый песок, выводил узоры под ногами, швырял песчинки в лицо. Мертвое одиночество царило вокруг и во мне. Я пошла, решила, что дойду куда смогу, там и останусь.

Я потеряла счет часам, а определять время по солнцу никогда и не умела. Оно висело, бледное и дрожащее. Пустыня не заканчивалась, песок шептался о непрошеной гостье, потревожившей его покой. Правую ногу я подволакивала, щиколотка хрустела, пятку кололо сотней иголок. Солнце рухнуло за горизонт, забрав остатки блеклого света. Я шла и шла, ноги заплетались, я падала, поднималась. Голова опустела, мысли разбежались, я не могла даже оплакать Магду, Зенона, его друзей. Пожалеть об Эн, Кью, Ди и Демоне. Слезы, лившиеся потоками в транспортнике, иссякли. Когда правая нога подвернулась, я рухнула на землю и позволила сгустившейся тьме забраться под веки. Удивительно, но сон пришел, обрывочный, яркий. Я видела Зенона, он бежал ко мне, постепенно обретая черты отца, в руках держал комок рваных одеял. Одеяла шевелились и пищали. Отец вручил мне живой комок.

– Я спас нас, Сусанна.

Он говорил со мной, будто я мама. Одеяла раскрылись, внутри оказался ребенок. Младенец извивался и трясся мелкой дрожью, рот беззвучно открывался. Хлынул дождь. Капли наполнили разинутый рот, и прорвался звук. Долгий, требовательный, раскатистый. Я бросилась прочь от кричащего ребенка, отец звал и звал. Голос его стал голосом Зенона, и я мчалась уже от повторяющейся просьбы: «Останься! Останься, мы же справились!»

Дождь бил меня по лицу. Я выпрыгнула из сна в пробивающийся рассвет. Небо висело над головой, низкое и дырявое. Дождь шел наяву, оставляя красные дорожки на коже. Я прикрывала лицо руками, ругалась на свой большой палец. В Ковчеге, где дождь не страшен, он пульсировал с настойчивой периодичностью, напоминая, что небо не забывает поливать землю. Здесь же даже не предупредил об опасности. Или я не заметила боли в одном пальце, борясь с болью во всем теле? В затянутом тучами небе солнце взошло и погасло во второй раз, дождь шел и ночью, я не могла уснуть, ноги несли меня, голова совсем отключилась, кожа сморщилась, покрылась коркой. Я пила струи дождя, пищевод горел, жажда усиливалась.

К новому утру на горизонте выросли холмы, я обрадовалась, уговорила правую ногу потерпеть. Пустыня сменилась коричневой землей с хилыми клочками травы. Холмы обернулись нагромождением камней, огромными кусками бетона, торчащими копьями арматуры, исполинских размеров воротами, лежащими на земле, обросшими по краям бурой травой. Я шла в буквальном смысле по прошлому. На этом поле возвышалась стена, за ней располагались бараки, напомнившие мне родной дом.

Мы жили совсем близко к шахтам, поэтому боялись дождей, проливающих на нас радиационные слезы. Боялись ветра, доносившего пыль, от которой многие харкали кровью. И больше всего боялись поля, куда приходили проводить родных в последний путь. Что же скрывала пустыня? Заброшенные шахты или что-то поинтереснее? Я перелезла через валуны, побрела мимо покореженных черных домишек. «Что тут случилось?»

Затылок заныл сильнее остальных частей тела. Ответ пришел быстро.

Люди проходили в ворота, которые я уже видела через Калеба. Они стекались в Восьмой район по двое – парами, ожидающими ребенка, с двумя, тремя детьми. За воротами их ждали чистые улицы, новые дома, пусть не такие красивые и богатые, как в основном городе, но в них они могли жить как хотели. Без вмешательств, без корректоров. Их ждали мобили, аккуратно подстриженные деревья, цветущие дворы. «Куда все это делось?» – спрашивала я у развалин. Неужели Калеб видел все иначе просто потому, что не воспринимал вас как людей? Нет, дома те же, в пять и семь этажей. Но даже воздух другой, полный солнечного света и радости. Сколько лет спокойной жизни знал Восьмой район?

В настоящем длинный барак вырос перед носом. Двери висели на петлях, одна створка завернулась внутрь, словно приглашала войти. Серость дня пробивалась в щели хлипких стен, вырывала из полумрака столы на длинных скрещенных ножках, отражалась в отверстиях на поверхности. Пыль покрывала густым слоем другой стол, массивный, деревянный, на нем обнаружилось несколько папок и встроенный экран.

Я смахнула пыль, стряхнув отпечаток времени с экрана, потрясла верхнюю папку. «ANT-030. Анита Дэвис. Мать – Карен Дэвис. Отец – Калеб Дэвис». Я опять прикоснулась к прошлому. К прошлому Лидера.

Зенон говорил что-то о психологическом тесте. Да, точно, меня вовсе не выбросили, я все еще в Ковчеге, в Пирамиде. Они пытаются проникнуть в мое сознание, а сами наблюдают откуда-нибудь с балкона. Один – весь в шрамах, другой – пульсирующий вспышками. Может, и Лидер явилась последить за выкормышами Ковчега, чтобы понять, кого набрать в свою группу контроля.

Экран включился, замигал зеленым, в верхнем левом углу замелькали цифры. Папка в руке задрожала, я выбирала – поддаться игре или воспротивиться. Блокиратор в шее молчал, я попыталась вырваться из окружающей меня иллюзии и представила себя на первом ярусе Пирамиды, у монитора. Зажмурилась, зашептала: «Пожалуйста». Но это никогда так не работало.

«Доставлена в Восьмой район по решению инициативной группы проекта „Декоративные дети“. Мать, Карен Дэвис, умерла в ходе выявления нарушения в процедуре эксперимента – вмешательства в генную структуру, не соответствующего установленным правилам договора. Отец передаче подопытной не препятствовал».

Я открыла папку, экран остановил отсчет. Появилось изображение – девушка. Природа подарила ей россыпь ярких веснушек и полыхающие огнем рыжие волосы, но забыла про нос. Смазала, словно художник рисовал портрет, но передумал, стер одну деталь рукавом… Я видела Аниту Дэвис совсем малышкой.

Нежный голос вырвался из динамиков, Анита рассказывала свою историю.

Меня подхватили под руки.

– Отпустите меня! Папа, скажи им!

Я так ждала, что вот сейчас папа поднимет руку, закричит «стойте» и заберет меня. Мы поедем домой, Кэс будет издеваться надо мной всю дорогу: слабая, трусливая, визгливая. Пусть, главное – домой. Там пахнет мамой, я достану ее коробку с лягушками, отнесу в комнату и стану тихо жить там, незаметно, не вызывая раздражения у папы. Кэс уедет в архитектурный, о котором мечтала я, а может, пойдет учиться на тренера творческих состояний или на дистанционную хирургию, посвятит себя любому из своих меняющихся интересов. А я выучусь не на архитектора, не на биоэтика – мою вторую мечту, а на специалиста по рециклингу одежды, чтобы не бросать тень на папину репутацию. Или на специалиста навигации в условиях Арктики, чтобы уехать как можно дальше и не попадаться ему на глаза.

Папа не сделал ни шага. Держал под руку Кассандру, сестра льнула к нему и улыбалась. Она попрощалась со мной – взмахнула тремя пальцами небрежным жестом, как отмахнулась.

– Папочка, прости меня!

Я не знала, за что прошу прощения. Но готова была упасть на колени, ползти к ним и просить прекратить это. Меня тащили по сетчатому лабиринту, ячейки ограждения преломляли фигуры отца и сестры. «Вы покидаете зону свободного города». «Повышенная готовность». «Только красные пропуска». «Внимание! Ведется эксперимент. Не входить, если горят желтые огни». Меня тащили в мой самый страшный кошмар, я тянулась всем весом обратно. Все, чем пугала меня Кэс, сбывалось.

– Кассандра!

Кэс уговорит отца, она сможет. В конце концов, мы сестры, мама обещала, что когда-нибудь Кэс поймет, что любит меня.

Они уходили. Сетка искажала расстояние, обманывала зрение. Мне казалось, они то ближе, то дальше. Но вот они сели в мобиль, Кэс за панелью управления, папа все-таки уступил ей место водителя. Я забилась, давясь слезами, все еще не веря.

Меня толкали вперед, я еле перебирала ногами, ползла навстречу судьбе.

Последнее слово увязло в шипении, на экране снова замелькали цифры.

«Подопытная ANT-030 назначена к ведущему корректору и начальнику медицинской службы Восьмого района – Киру Даре. Результаты исследований ожидаются к началу следующего квартала». На этот раз под тихую речь я разглядывала сменяющиеся фото всех подопытных Кира.

Корректор Кир такой добрый! Он гладил меня по волосам и смотрел в глаза, только он и смотрел на меня. А я наслаждалась нежностью его рук, ухоженных, чистых, напоминающих о жизни в городе. Он пах сладковато, кремом. Похожим пользовалась мама, втирала в тыльную сторону рук, тщательно массировала пальцы, после чего касалась кончика моего носа, оставляя влажный след. Крем быстро впитывался, а я засыпала с маминым ароматом.

– Тебе нечего бояться, – повторял корректор, провожая меня на стол, – после процедуры я введу обезболивающее, боль пройдет сразу же, вот увидишь.

– Почему нельзя обезболить до?

– К сожалению, результаты выходят смазанные. Нам ведь нужно все поскорее закончить?

– Да. А после я смогу вернуться домой?

– Конечно.

Он добрый и заботливый, я люблю его. Больше, чем дядю и тетю, – оказалось, у меня родные в Восьмом районе. Они потеряли двух сыновей. Я напоминаю им о папе и маме, у которых есть все. Когда сказала, что мама умерла, тетя прошептала: «Поделом», дядя отвел взгляд. Дядя знает все созвездия, ночью он сидит на земле и произносит их названия. Не знаю зачем. Однажды он сказал, что отец давно хотел от меня избавиться. А я просто кивнула. Меня поселили с ними, но лучше бы я жила в лаборатории. Поближе к корректору Даре. Дядя кашляет, его жена снова беременна, Кир говорит, что у плода серьезные пороки. Но я не скажу тете, она не лучше, чем папа и Кэс. Она забирает мой паек.

Макс обожал страшные истории. Он часто говорил, что люди учились мучить друг друга веками, особенно беззащитных – женщин, детей и стариков. Людей превращали в нечто иное: резали, сшивали, капали в глаза жидкости, меняющие цвет радужки. Проводили различные эксперименты, чтобы выяснить степень восприимчивости человеческого тела к боли, способность организма восстанавливаться после различных воздействий: температурных, химических, радиационных. Макс давился слюной, погружался в красочные детали, придумывал новые способы пыток, мнил себя одним из ученых-изуверов. Неудивительно, что на Ковчег его взяли в медики. Он бы оценил фото, разглядывал бы с открытым ртом. Я же закрыла экран руками и смотрела сквозь пальцы. Кир обернулся для меня смертью в человеческом обличье. То, что открылось в апартаментах Старшего Стирателя, было лишь началом кровавого пути. Видела ли Анита эти фото? Остался ли в живых хоть кто-нибудь, кроме нее?

Корректор Кир пообещал, что я вернусь домой, надо лишь немного подождать. Я привыкла жить в Восьмом районе, человек ко всему привыкает. Тебе говорят, ты урод и должна радоваться, что вообще родилась на свет, – и ты смиряешься. Тебе говорят, отец отказался воспитывать дальше отвергнутого обществом ребенка, – и ты киваешь. Тебе говорят, надо потерпеть каких-то три месяца, – и ты терпишь. Три, потом шесть, почти год.

Корректор Кир рассказывал, что когда-то в Восьмом районе люди жили вполне счастливо. Он большой, в нем есть земля, чтобы выращивать фрукты и овощи, есть предприятия, чтобы люди работали, и все удобства в домах. Разве что сами дома обычные, без умной системы. При этом корректор обычно поправлял себя – была земля, были удобства. Я не спрашиваю, почему теперь все иначе, взрослые слишком часто отвечают на подобные расспросы «потому что».

Передо мной с соседнего стола стащили тело моей беременной тети, завернули в непроницаемую ткань. И корректор Кир не отмахнулся от моего вопроса «почему тетя умерла» коротким «потому что».

– Мы бы все выявляли внутриутробно, как простые дефекты, вроде твоего, – он осторожно провел пальцем по моему лицу, – но отчего-то терпим неудачи. Не выдерживают тела носительниц… прости, матерей. Устраивайся, Анита. Вот так, удобно?

Я тут же забыла о тете. Поделом.

Кир подключает электроды, разворачивается многорукий робот-хирург. Он высвечивает лазером каждую клетку, формирующую органы. Одновременно в моем разуме шарит другой проворный механизм, пробирающийся в мозг. Я кричу, уже и к этому привыкла – крик будто мне не принадлежит. Не привыкну лишь к ощущениям, рождающимся позже, – ненависти и гневу, на которые, по мнению папы, я не способна. Они притупляют боль ничуть не хуже обезболивающего.

Как Анита не замечала, что Кир выглядел мясником, разделывающим туши животных? На всех фото он запечатлен со спины. Лишь на паре полубоком: крылья носа запали, кончик истончился, волосы в беспорядке. Это он помечал в отчетах под фотографиями женщин и детей «утилизирован»? Или ему предоставили помощников?

Иногда с корректором приходит второй, я боюсь его. У него странное, неподвижное лицо, он почти не разговаривает, порой отдает приказы.

– Кир, попросите его уйти, – шепчу я.

– Нельзя, родная, он главный. От его решения зависит, сколько нам с тобой, – он заминается, – еще работать.

Сквозь боль и воспоминания слышу – они ругаются. Мягкий голос Кира приобретает холодные интонации, второй отвечает спокойно. В такие моменты кажется, что голос Кира теперь принадлежит этому второму – вкрадчивый, поглаживающий.

– Покажешь ей чертежи на следующей процедуре.

– Она не готова.

– Она цепляется за прошлое, покажи ей будущее.

– Неужели нет другого пути?

– Ты забыл о цели, корректор. Ты забыл о маленькой Юи.

– Юи не вернуть.

– Ты сумеешь расставить все по местам. Избавить мир от несправедливости. Ради Юи. Ради таких, как она. Не поддавайся сиюминутной жалости, корректор, и однажды ты вернешь свою дочь.

– Вы бредите…

– В следующий раз приведу интересный образчик, дело твоих рук, он возьмет тебя в небольшое путешествие, развеет сомнения.

Фото сменились. Теперь они отражали положительные результаты: ребенок поднимает в воздух стул, девочка разгадывает изображения на табличках, Кир держит их лицом к себе. На этом кадре заметно удовлетворение в приподнятых уголках губ. Мальчик стоит в центре пламени, с восторгом смотрит на Кира.

Бесплотная Анита продолжила:

– О ком вы говорили? – спрашиваю я Кира после процедуры.

Он отвечает почти сразу:

– О моей дочери.

– У вас есть дочь?

– Была.

– Простите.

– Ничего. Ты не знала.

– Вы любили ее?

– Как и любой отец.

«Нет! Не любой. Мой отец меня терпеть не мог. Он отдал меня в это жуткое место, где люди походят на зомби из глупых игр в Мираже, их любит моя сестра. Где меня режут на части и сшивают, режут и сшивают изо дня в день, при этом выдергивают из памяти самые мерзкие воспоминания», – хочу выкрикнуть я, но сдерживаюсь. Потому что из глубины за экранами выходит моя мать. Следом плетусь я, маленькая, шестилетняя, голова перевязана, я хромаю, опираясь на костыль. Мама замахивается:

– Ты знал! Знал, что ее нельзя лечить современными методами.

Я помню это. Мама тогда ударила папу, а Кэс со страху забралась под стол.

– Ты столкнул ее с лестницы. Анита все рассказала.

Папа тряс меня, как куклу, оплевал все лицо. Я ничего не понимала, кроме слов «лучше» и «свободная». Я погладила его по запястью, и тогда он толкнул меня.

– Она врет. Ты же знаешь, у них это заложено природой.

Корректор Кир смотрит во все глаза: на очертания просторного зала, разворачивающегося внутри процедурной. На Кэс, хихикающую под столом над всплывшим в Мираже мультфильмом. На отца с расплывающимся пятном кофе на рубашке и красным пятном на щеке. Корректор хватает край маминого воскресного платья, тянет. Ткань сминается в его кулаке, струится. Когда отпускает, она принимает изначальную форму – без заломов и складок. Кир садится на корточки, чтобы взглянуть на меня, а маленькая я разглядываю ступеньку лестницы на второй этаж.

– Ты видишь себя, Анита? – спрашивает корректор. – Ты красавица.

– Это всего лишь воспоминание.

– Значит, в воспоминаниях ты помнишь себя настоящую, какой была до того, как поверила словам отца и сестры. Думаю, мы нащупали твои возможности и подобрали ключ.

Мой отец не любил меня, я хотела, чтобы Кир стал мне отцом.

Папка упала на стол, закрыв погасший экран. Я оперлась о пыльную столешницу и громко произнесла:

– Я поняла. У нас с Анитой похожие способности. И обеим не повезло с родней. Но, – я прикусила язык, – какого черта? Зачем я вам?!

Мне ответил экран. Показал Аниту на платформе вроде наших обучающих, но черной и массивной. От шеи к выпуклому монитору тянулся прозрачный шланг, внутри змеились разноцветные провода. На Ковчеге считали, что самые страшные или волнительные моменты из жизни могут пробудить в нас способности. Вот откуда родилось это убеждение. Видения Аниты выводились на экраны, позади сидел Кир, болтал ногой в бордовой туфле.

– Последняя попытка на сегодня, Анита, обещаю. Мы почти нащупали.

Что-то в его позе вызывало отвращение. Так сидел Старший Стиратель, когда разглагольствовал о своем значении в становлении будущего. Я с трудом отвела от него взгляд. Анита кивнула.

– Он обманывает тебя… – тихо сказала я.

Анита в динамиках заговорила, видения подтверждали слова.

Мелкие цветы расползаются. Мамины руки ложатся на мой горячий лоб, ощупывают грудь, спину, проверяют локти, я утыкаюсь в ее платье.

– Нет, не упала… Кэс стянула мою маску. Они смеялись…

Объятия мягкие и сильные.

– Нет никого красивее тебя, Анита.

– Давай сосредоточимся на отце, дорогая, – проворковал Кир, – нам ни к чему печаль. Пробуди ярость. Кто всему виной?

– Д-да. – Анита запнулась, изображение на экране утратило цвет. За одной черно-белой картинкой проступала другая, образы сливались. – Папа… Он отдал меня… Оставил себе Кассандру. А я все вспоминаю эти мокрые цветы… я все надеюсь, что придет мама. Я зароюсь в ее руки, спрячу лицо, как в ту дурацкую маску!

– Вот так, девочка, хорошо. Продолжай вспоминать!

Кир наверняка отслеживал данные о ее мозговой деятельности.

– Надень маску, Анита, раз стесняешься! – кричит Кассандра, швыряет тонкую поблескивающую маску из биоткани. – Спрячь страшную морду!

Кэс смеется. Папа поправляет часы с модным кожаным потертым ремешком и фыркает.

– Я тогда смеялась вместе с ними. – Голос Аниты сорвался. – И нацепила маску. А потом Кэс сорвала ее. Друзья, которые приняли меня в игру, теперь тыкали пальцами и толкали меня.

– Не смей больше брать мои вещи!

– Они выкинули меня, без мамы не было причин притворяться.

– Замечательно, действует. – Кир подал знак продолжать, другой рукой что-то быстро набирал.

Аниту трясло.

– Мне больно!

– Они выбросили тебя, словно ты мусор! Заперли в нашем клоповнике, потому что ты – жалкое насекомое! Тебе больно из-за них. – Кир воткнул в ухо круглое приспособление. – Жду вас. Что значит «сегодня не получится»? Мы близки как никогда. Вы правы, это произойдет сегодня.

Какое озабоченное у него лицо! Что-то шло не по плану.

– Ну научи…

– Не канючь, Анита. Иди делай уроки.

– Но я хочу, мам…

– Я сказала – нет.

– Ква!

– Я просил думать об отце, – рявкнул Кир. – Да, чертежи при мне. Вы должны увидеть результат, мы столько ждали. Нет. Да, я понял, покажу ей.

– Анита, иди займись делом.

– Ква!

– Анита!

– Ква-ква-ква… Любит лягушка холодную воду, холодную воду в любую погоду…

– Ладно, ладно. Одну штуку!

– Анита, нужна ярость! Мне плевать, я делал все, что вы говорили. Я верил, что весь этот ужас нужен для высшей цели. Анита, продолжай.

Кир вырвал шар из уха, отбросил в сторону.

– Думай об отце. О том, как они… как он отнял твою жизнь и выкинул тебя сюда.

Сейчас Кир говорил не только об Аните.

– Отца и Кассандры нет. Он на работе, она на занятиях. Кэс хочет проектировать энергонулевые шаттлы. А в прошлом месяце требовала научить ее удаленной хирургии. Все для любимой Кэс.

– Ква! Не хмурься, Анита. Я тебя люблю.

– Мама меня любит. Они не мешают нам. Их нет. Их нет!

По телу пробежала обжигающая волна, вырвалась из экрана и передалась мне. Я пережила эти эмоции два дня назад на Ковчеге.

– Их нет, – кричала Анита.

– Вот так! Не сопротивляйся! Они виновны в смерти Карен!

– Какая ты глупая, Карен! – говорит отец.

Серебристый гроб медленно ползет к раскрытой пасти печи. Огонь еле видно.

– Ради этой… – Он косится на меня. Я вжимаюсь в стул. – Лучше бы ее убили… но не тебя. Карен… прости… Карен, поверь, я просил их…

Я падаю со стула. Кассандра не сдерживает усмешку. Огонь вырывается из печи огромным языком, лижет полированную крышку гроба.

«Пусть он доберется до тебя! Сгори!»

В моих висках колотится ненависть.

– Ты. – Я едва шевелю губами.

Вопит пожарная сигнализация. Комната прощания заполняется холодным дымом, под которым огонь усмиряется, гаснет. Я лежу на полу, отец ошарашенно вертит головой. Кэс смеется…

«Процедура будет продолжена! Процедура будет продолжена!» – бьет с потолка голос распорядителя.

Кэс все смеется…

Смех призрачной Кассандры набрал силу, обрел плоть, стал осязаемым и в моей голове.

– Ненавижу!

– Класс, поприветствуем Аниту Дэвис. Сестру нашей Кассандры. Она стандартный ребенок. Простим ей некоторую… эм… заторможенность реакций.

– И уродство!

Десятки пар глаз смотрят на меня: красные, золотые, с продолговатыми зрачками, с черной роговицей, сияющей звездами. Громкий шепот твердит:

– Кэс, как ты ее терпишь…

– Я очень тихая, меня не надо терпеть, я не мешаю…

Я погрузилась в видения Аниты, слилась с ней. Огонь, словно рожденный кремацией Карен, охватил меня, прожег внутренности, вспыхнул в затылке, в висках, в глазах.

– Анита, давай! – Корректор Кир ударил кулаком по столу. Огонь пылал и в его глазах.

Анита дернула рукой, сжала растопыренные пальцы в кулак.

– Вы хотели, чтобы стена рухнула. Вы хотели, чтобы идеальный мир увидел Восьмой район. Так получите!

– Отцепись! Кому говорю, разожми руки, сейчас замкнут сеть.

– Папочка, не оставляй меня!

– Он ушел, девочка.

– Он забыл забрать меня! Папа, я больше так не буду! Папа!

– Отпусти, сейчас пустят ток.

– Я хочу домой! Я боюсь! Папа!

Тело выгибается. Сознание гаснет. Я умираю… Нет. Я не умру. Не тогда, не сейчас. Мне ведь надо отомстить.

Я взлетела над Восьмым районом, но одновременно находилась в сарае с Анитой и Киром, и даже больше, в голове Аниты. Раздался оглушительный грохот. Ночь разорвало вспышками электрических искр, треском лопающихся голографических экранов, криками людей. Дома горели. Огонь поглотил и лабораторию, поднимаясь от Аниты, пожирая все на своем пути. Она представила себя живым огнем и стала им. Я не могла поверить в подобную мощь.

– Анита, стена! – приказал Кир, он направлял ее ярость. – Где этот передатчик?

Огонь бугрил потолок, пол превратился в океан пламени. Кир прыгал среди падающих кусков сарая, пытался отыскать круглый передатчик. Я знала, он закатился в самый дальний угол, как знала и то, что Кир его не найдет. Корректор вертелся по сараю, одежда его начала тлеть.

– Чертежи, Анита, держи в голове наш идеальный мир! Наш Ковчег!

Раздался отвратительный скрежет, стены сарая сложились, рухнули, подмяли под себя Кира. Анита поплыла над землей. За ней тянулся вздыбившийся бетон, взрывались жалкие дома обитателей Восьмого района, сами жители выбегали из домов невредимые. Она не трогала их. Она желала смерти своим мучителям, тем, кто жил за стеной.

Стена взорвалась, едва Анита приблизилась. Куски конструкции летели с бешеной скоростью, давили охранников, превращали в пыль машины. Образовался проход, в который хлынули все жертвы неравноправия. Сколько детей скрывали дома и лаборатории Восьмого района! Они несли в ночной город свои способности и свою боль. Анита парила над ними.

Я последовала за ней, но зацепилась взглядом за лабораторию, горевшую страшнее остальных построек. Из руин выбрался человек, живой факел, тотчас упавший и покатившийся по земле. Нечеловеческий вопль раздался посреди разрушающегося района. Голову Кира объял огонь, пламя никак не хотело сбиваться. Он приподнялся, возвел руки к небу, упал ничком.

Я отскочила от стола, экран погас. Осознание навалилось на меня, удушающее, как дым от пожара. Мёбиус не лгал. Корректор Кир выжил в пожаре в Восьмом районе, его нашли его же подопытные, принесли к врачам полуразрушенного Perfectum или какой-то другой клиники. Лишенные роботизированных аппаратов, они сделали что смогли, собрали расползающиеся лицо и тело. Ожоги плохо зажили, образовали келоидные рубцы. На лице застыла страшная маска.

– Итак, теперь ты знаешь.