Предают только свои.

Пирамида изменилась. Увеличилась в размерах, стены расступились, стерев границы помещения. Ярусы больше не дробили уходящий вверх конус, исчез балкон, в пространство вместили множество прозрачных кубов. Они перемещались, будто огромный невидимый ребенок играл ими, в гранях преломлялся свет. По углам кубов сидели дети. В одних – по одному, в других – по двое-трое. Мальчишек тоже привели на испытание.

Демон и Большой А привели нас к Пирамиде, запустили по одному.

– Эй, Х-011, – обернулась ко мне Кью, – что с носом у твоей подружки? Со стенкой целовалась?

Демон мерзко заржал, и Кью исчезла в проеме Пирамиды.

– Я… рядом, – напомнила мне Магда.

– Я тоже, – пообещала я. – Что бы ни случилось.

Один куб подплыл ко мне, грань опустилась вертикально.

– Номер Х-011, мы не приветствуем тебя, – смех-хрюканье принадлежал Т-022, – и не желаем удачи.

Я вошла в куб, Демон и Т-022 помахали на прощанье.

Скорее всего, инъекцию, вводимую ограничителями в нашу нервную систему, делали из крови подобных Т-022. Сколько времени ему оставалось жить? Такие приятные мысли помогли мне помахать в ответ.

Кубы разлетались, соприкасались, объединялись. Поверхность моего постепенно темнела, отрезая от любопытных глаз других детей. Я прокручивала в голове спектакль, развернувшийся в душе. Кью – молодец, отлично разыграла партию, лишила уверенности, которой я и так не отличалась. Любопытство заглушило внутреннюю дрожь, я спрятала за ним осознание: ожидание моей смерти забавляло их. Что, интересно, ставили – йогурт, выдаваемый по воскресеньям, или лишний кубик гигиенического средства? Что-то более весомое? Подсказка, как пройти испытание? Какова цена моей жизни?

Даже Эн отвернулась от меня. Надин, которую я столько раз утешала в приступах паники, когда она стучала зубами и взвизгивала посреди ночи. Легко настроить одного человека против другого, выставив его привилегированным. В носу защипало совсем как в детстве, больше всего меня обижала несправедливость. «Я… я же хорошая, – пищала маленькая Яра. – Почему вы не любите меня?»

Куб дрогнул, остановился. Грань раскрылась. Я шагнула на синий пол яркой комнаты. Запестрели цвета: оранжевый, зеленый, желтый, голубой. Что-то мелькнуло под ногами. Крохотные рыбки проплыли подо мной. Они резвились стайкой, красные, черные и белые, рисовали в воде узоры из пузырьков. На миг я забыла обо всем, опустилась на колени, дотронулась до пола. Стайка проблеснула за правым локтем.

– Ма, давай уже скорее.

– Лежишь – лежи, не торопи меня.

Рыбки рассыпались во все стороны, я вскочила. Так просительно разговаривал только Том, а осаживала его, выделяя каждую «о», только мама. Душевая оказалась разминкой, куб принес меня к родным.

Том обнимал Хану. Они лежали на белоснежном диване, застеленном мохнатым пледом кислотно-зеленого цвета, тихо шептались, прижавшись нос к носу. Желания подслушать их шепот не возникло, я наблюдала за мамой. Она расставляла на столе разделенные на секции тарелки. Полумесяцы, лепестки, чаши – всевозможные формы соединялись между собой, образовывали настоящие цветы, полные дымящихся кусочков мяса, сочной зелени, аккуратно нарезанных фруктов. Как отличались эти блюда от тех, что выдавали нам. Даже видом такой еды можно наесться, надышаться ароматом, позволить пряному теплу заполнить каждую клетку организма. Я схватилась за спинку стула, мама не заметила. Передвигала свою композицию по черной мраморной столешнице, отступала, склонив голову, играла. Рядом поставила длинноногие разноцветные фужеры, сложила яркие салфетки. Когда ты научилась этому, мама? Когда ты научилась наслаждаться?

Марк лежал на груде подушек. В детстве он часто падал со своей полки, один раз сломал руку, мама стелила ему на полу. Макс дразнил его, говорил, что брат ведет «половую жизнь». Мать тогда шипела на своего любимчика. Одной рукой Марк теребил кисточку бархатной подушки, другую повернул ладонью к себе. На ладони двигались розоватые человечки, я расслышала гневные тирады. Голограммные герои выясняли отношения.

– А где Макс? – спросила я, поняв, что одного брата не хватает. Вопрос отскочил от красочных стен.

Они не обернулись. Я повторила громче. Никакой реакции. Они не замечали меня. Я что, заразилась у Зенона невидимостью? Мама наконец наигралась с тарелочками, накрыла на четверых. Не учла Макса. Может, он попал в опалу у нашего семейства? Занял мое место. Ножки стула взвизгнули, я протащила его по прозрачному полу, спугнув стайку красных рыбок. Они укоризненно вытаращили и без того выпуклые глазки.

– Ну вас, – сказала я рыбкам и уселась. Подтянула стул с тем же скрежещущим звуком. Моя родня выбирала приглянувшиеся блюда.

– А каши нет? – я качалась на стуле.

– Есть новости? – спросила мама у Тома. Протянула ему мясную тарелку, приняла из рук зелень.

– Какое почтенное семейство! – восхитилась я. – Не теряетесь в масштабах этих апартаментов? Вспоминаете наш гроб, где унитаз возвышался рядом с кухонным столом?

– Нас внесли в список, – вместо Тома ответила Хана. Она широко улыбалась, и неожиданно мама улыбнулась ей в ответ:

– Какое счастье!

– Ты ли это, мама? – я вцепилась в тарелку с жарким. Для тарелки я была вполне осязаема, руки не прошли насквозь, секция с мясом не упала на пол. Что за аромат! Уплетая жаркое, я подтягивала все, что стояло рядом. Родственнички не замечали и этого.

– Поблагодарим за наше счастье Макса, – провозгласила мама.

Я подавилась куском картошки.

– О, конечно, мама! – В зубах Ханы застрял кусочек зелени.

– Мама? – я закашлялась. Картошка застряла в горле. – Серьезно?

– Без него мы бы ни за что не получили разрешения, – Хана сияла. – Ресурсы города ограниченны.

Оттого ты так рьяно налегаешь на еду, Хана? Можно подумать, это ты провела год на каше, ешь за двоих.

Том смотрел на Хану с умилением, мама – снисходительно.

– Он умеет хорошо устроиться, – сказала она.

Маму переполняла гордость за любимчика. Макс в самом деле умел находить выход почти из любой ситуации, он приспосабливался, семья подтягивалась за ним.

– И куда он пристроился на этот раз? – завопила я.

Они скользили по мне взглядами. «Пустое место, пустое место, ла-ла-ла, – частенько пел Марк, – Яра – выгребная яма…»

– Любое расположение не вечно, – выпалил Том и тут же засунул в рот полную ложку.

– Поэтому надо брать, пока дают, – отчеканила мама.

– Вам не поставили блокираторы, – осенило меня. Старший Стиратель соврал. – Что такого в Максе, что вас обошли стороной?

«Не в Максе, – шепнул мне темный уголок души. В желудке что-то шевельнулось, еда попросилась наружу, – причина в тебе. Они должны быть такими, как всегда, твоей родной семейкой, чтобы ты сделала правильный выбор». Почему-то голос, всколыхнувший содержимое желудка, шептал ехидными интонациями Кью. Вот только ее сейчас не хватало.

– Ты понимаешь, что они проверят ребенка? – спросила мама Хану.

Я окаменела. «Поставили в очередь. Дали разрешение»… Совсем как Карен давным-давно. Хана в самом деле ела за двоих!

– Ну… – Хана нервничала, – не думаю, что он заинтересует их. Он ведь не… Яра же вам не родная.

Жаркое вылетело изо рта, обрызгав стол. Я задыхалась, как рыба, выброшенная на берег. В этот момент они все как один посмотрели на меня. Мне почудилось, что где-то вдалеке заиграла мелодия, невидимые пальцы перебрали клавиши рояля и замерли, оборвали мотив на резкой неверной ноте. Отзвук фальши лопнул в воздухе.

– Ты! – выдохнула мама. Лицо ее перекосилось. Я вспомнила, что по щеке от правого глаза к подбородку у мамы проходил шрам. Как я упустила такую значительную деталь!

Память смазала их образы, лишила черт, за которые я их любила. Или не любила. В появлении того шрама мама тоже винила меня. Хотя это Марк украл яблоко и оказался настолько глуп, что прибежал сразу домой, вместо того чтобы петлять между домишками. Зазубренный нож хозяина яблока легко резал животы крысам, что говорить о тонкой яблочной кожуре или коже на мамином лице. В шкафу, где мы с братьями спрятались, нестерпимо пахло плесенью. Чихала я всегда от души, звонко, громко. И осталась со вспухшим отпечатком ладони на щеке вместо дольки злополучного яблока.

Но шрам исчез, на вытянувшемся мамином лице не осталось даже морщин.

– Яра! – Хана отлипла от Тома, кинулась ко мне, схватила за руку, прижала к груди, – я так рада тебе!

Хана всегда отличалась бойкостью. А может, ей просто легче переступить через себя – нас не связывало кровное родство. Она всего раз окунула подругу в зловонную яму, в отличие от родных, погружавших меня туда день ото дня.

Ее золотые волосы завораживали, свет отражался в гладких прядях, лежащих на плечах мягкими волнами. Солнце Ковчега пролило на Хану свои лучи. Внизу она собирала волосы в пучок, уныло висевший колечком на затылке.

– Поздравляю тебя, – слова выходили с трудом, – ребенок. Ковчегу не хватает детей.

– Чудесное место, – затараторила Хана, она не расслышала иронии. – За нами прислали транспортник, определили отдельные комнаты. Представляешь, у меня, – она шумно втянула воздух, – у нас с Томом личная комната. Выдали новую одежду, – Хана повела бедрами, короткое белое платье всколыхнулось, – кормят три раза в день. И десерты дают!

– Ага. – Шея превратилась в тоненькую веточку, голова еле держалась, я кивала без остановки. Меня мутило от одного вида сияющей подруги. – Заткнись, иначе я пожелаю твоей смерти, и ты умрешь. Упадешь и будешь биться в судорогах, пока я не захочу прекратить.

Хана в ужасе отступила к Тому, он смотрел в сторону, любимый братик.

– Ну что ты молчишь, мамочка, говори, – я дребезжала как выворачиваемое крепление, но представила себя отверткой. Во что бы то ни стало нужно выдернуть маму из гнезда. – Станешь бабушкой? Хорошей, доброй, заботливой, да?

– Как ты здесь оказалась? – Вилка дергалась в маминой руке. Еще немного – и она воткнет ее мне в глаз. – Нам сказали, ты умерла.

Мамины щеки покраснели. Нестерпимо заболел мой большой палец, хотя в последнее время он тревожил меня лишь по ночам, иногда зудел сильнее, напоминая, что дожди вне Ковчега все еще идут. Похоже, сейчас намечался ливень.

– Они залечили твой шрам.

– Нам сказали, что ты умерла, – повторила мама, – сказали, перевод – вознаграждение за утрату.

– А я не умерла. Ты рада?

Она молчала. Я оглядела братьев. Марк жевал траву с отрешенным видом. Том сполз по стулу, головы так и не поднял.

– Я столько спрашивала тебя: почему ты меня не любишь, мамочка? Спасибо Хане, теперь ясно.

Мама моргала медленно, с усилием разлепляя веки.

– Я так устала, мама. В голове роятся сотни мыслей. Я кое-чему научилась, точно пока не разобралась, ты же знаешь, я не слишком умная. Но кажется, я могу что-то изменить, почти все, если правильно представлю. Каждый день я пытаюсь не пожелать конца. Себе, другим, всему этому, – я обвела взглядом комнату. – Я едва сдерживаюсь, чтобы не пожелать конца вам. Вы знали, что я жива? Говорите!

Я почувствовала, как меняется обстановка и люди вокруг меня. Они будто заскрипели, вытянулись, глаза опустели.

– Мы не знали, – заговорил Том, – иначе бы сразу же нашли тебя. И тебя бы перевели к нам.

– Ты думаешь, Том? – Я смогла улыбнуться. Надо же! – Так легко. Вы бы поговорили с кем? Со Старшим Стирателем? Видели человека в шрамах, главного по уродам? Или вы знакомы с Лидером?

– Я не знаю, кто такой Старший Стиратель. – Том не смотрел на меня. Он явно боялся, глаза его бегали. – Но Лидер, она добрая и великодушная. Она бы поняла, как мы тебя любим. Все мы.

Я хихикнула. Совсем как Кью. Никогда из меня не выходил столь гадкий смех.

– А Марк что скажет?

Марк не ответил.

– Что с ним? – потребовала я.

– Контролирующий блок что-то повредил в его голове, – Том говорил как по заученному. – Он почти не реагирует, делает что хочет. А хочет только есть, играть и смотреть фильмы.

Я снова хихикнула.

– Мама, твоя очередь.

– Я не понимаю, почему ты жива? – Маму беспокоило лишь одно. Я, как всегда, мешала ей своим существованием.

– Потому что мама научила меня любить жизнь, – ответить было легко, я не раз сама задавалась этим вопросом, – каждый раз повторяя, что лучше бы мне умереть. Значит, ты тоже не знала…

– Нас уверили, что твой генетический материал послужил во благо будущего, – мама, в отличие от Тома, не боялась меня, – предоставили эту комнату.

– Вам не поставили блоки? Одному Марку?

– Он задавал слишком много вопросов о тебе, о людях на Ковчеге, о нижних ярусах.

Я отступила. Марк открылся мне в ином свете. Возможно, он был единственным в семье, кто переживал мою мнимую смерть.

– Ладно, – я снова сделала шаг к матери, – с наградой разобрались, теперь – другую правду. Я жду.

Она подперла лоб рукой, сжалась, заговорила быстро и тихо:

– Ты всегда завидовала мальчикам, всячески оттягивала внимание на себя. Лазала на небоскреб, терлась у канализации, ошивалась у полей. Приходилось искать, вытаскивать тебя, лечить все время. А ведь я могла уделить внимание другим своим детям, нормальным. Но ты считала, что смерть отца – твоя личная утрата и все должны терпеть, пока ты страдаешь. Ты думала, можешь уходить куда вздумается в любое время дня и ночи, таскать всякий мусор домой, выпрашивать лишний кусок… ты ела больше мальчишек.

Она будто не обо мне говорила.

– Когда оказалось, что ты подходишь для Ковчега, я так обрадовалась. Я знала, что мальчишки не пройдут предварительный отбор, им Церемония не грозила. Как точно знала, что ты сгодишься. Ты думала, я подкупила медиков? Ни к чему мне было так рисковать. И я не нуждалась в поощрениях, все эти гнилые фрукты и протухшие сладости, лекарства, я привыкла обходиться без них. Я обрадовалась тому, что тебя не будет рядом!

В моменты, когда мама злилась, орала на меня, я спрашивала, почему она не любит меня. Часто мама использовала тряпку, чей-нибудь ботинок или горячую крышку кастрюли, я уклонялась лишь от второго удара. Бежала мимо комнат соседей, падала в вонючем углу и плакала под шушуканье зрителей. И вот теперь причина ее нелюбви вскрывалась, как гнойная рана:

– Отец принес тебя, и я пожалела маленький плачущий комочек. Решила, ребенок не виноват в ошибках взрослых. Я мыла тебя, кормила питательной смесью, обменивая на нее запасы воды, называла тебя своей. Но он брал тебя на руки, и ваш мир останавливался. Он видел в тебе ту, другую, которая умерла родами. Возненавидеть человека гораздо легче, чем принять, и я возненавидела тебя. Единственное, что не позволяло закопать тебя в поле, – твой отец. Он так и не сказал, кто твоя мать. Какая-нибудь грязная девка, роющаяся в шахтах. Он лечил ей подобных, ходил в поле, возвращался за полночь. Я уверена, она была сплошь покрыта язвами. А ты похожа на нее. От отца не взяла ни капли. Может, походи ты на него, я бы смогла перебороть ненависть. Но эти твои глаза, слишком синие, и нежные руки. Ты целиком не наша. Чужая… Слабая.

Я не могла ответить, застрявшие слова выжигали внутри дыру, сбрасывали пепел. Пепел падал перед глазами, серые клочки и пятна никак не обращались в слезы.

– Они сказали, ты умерла. Нас перевели на Ковчег, и мы стали счастливой семьей, а через три-четыре года могли стать еще счастливее. Но ты живучая. Тебя не убили ни поле, ни сточные воды, ни здешние медики. Ты клещ, вцепилась в нас и не хочешь отпускать.

Одинокая слеза побежала к подбородку, вычерчивая горячую черту, повторяя тот мамин шрам. Я убила свою семью. Давным-давно, просто родившись. Разрушила ее хрупкое счастье, ненужная, незваная. Папа… теперь я понимаю… Я снова убила свою семью сейчас. Ковчег отбирал у меня части души с присущей ему жестокостью, а я толком оплакать их не могла.

Двери с шумом разъехались.

– Макс, – воскликнула мать, – наконец-то!

Его шаги я бы узнала в любом месте, он тяжело вдавливал ступни в землю или пол. Подошел ко мне, сейчас отвесит оплеуху. Он похудел, необычная резная стрижка, лицо чистое, как у мамы, руки расслаблены.

– Здравствуй, Макс.

– Здравствуй, Яра.

На Максе красовалась зеленая форма медика, шлем он держал под мышкой.

– Да, – одобрила я, – ты всегда любил причинять боль людям.

– Прохожу обучение, скоро первая операция, – он говорил отрывисто, оглядывая меня с ног до головы.

– Могу предсказать итог.

Макс посмотрел поверх моей головы:

– Меня срочно вызвали наверх, мам. Что-то случилось?

– Я случилась, – ответила я вместо мамы.

– Испытание. Этап первый, – объявила система оповещения.

Макс отшатнулся, скорее всего, их не ввели в курс дела.

– Какое испытание, Яра? – закричала мать.

Я сделала шаг назад, ударилась о стол. Голос вырвался из-под потолка, за нами следили. Встреча с родней вытеснила любые переживания и мысли, испытание отошло на второй план, теперь я вернулась в действительность.

Макс положил шлем на пол, испугал рыбок.

– Сусанна Мёрфи, вам положено выбрать одного члена семьи, – объявила система, и я поняла, что ошиблась, потому что мама тут же произнесла:

– Макс. Я подтверждаю.

Они прекрасно все знали.

– Макс Мёрфи, Х-011, – система называла наши имена без всяких интонаций, – вы можете убить друг друга любым способом. Победа в данном этапе позволит вам, Х-011, перейти на следующий этап и продолжить испытание. Ваша победа, Макс Мёрфи, позволит вам выбрать пару и отправиться в новый мир вместе с Томом и Ханой Мёрфи. Итак, через три… два… один… ноль.

Макс набросился на меня, схватил за шею, приподнял над полом. Я вцепилась в его запястья, царапала, била кулаками, пыталась дотянуться ногой. Страх выполз из-под его рук, пробрался ко мне в легкие, в мозг. Какой из Макса медик, ему только кости ломать… Я пыталась вдохнуть, корчилась, трепыхалась. Макс исполнял свою давнюю мечту, Старший Стиратель наблюдал за представлением.

– Сдохни! – Макс выплюнул злость мне в лицо.

– Не дождешься! – прохрипела я, выдохнув оставшийся воздух.

Старший Стиратель ждет результата. «Потеряешь себя…» Я уже потерялась, и, может, в безжалостной хватке братца я больше ощущаю себя, чем за всю жизнь. Едва родившись, утратила собственное «я» и не сумела обрести новое в принявшей меня семье. Старший Стиратель хочет, чтобы я сломалась, что ж…

Хруст позвонков оглушил. Не думала, что позвоночник ломается громче, чем крик боли, разорвавший глотку Макса.

– Не дождешься, – повторила я, заглушив шумный вздох мамы.

Я представила, что Макс складывается пополам, как часто делала я, прячась в углу, скорчившись в крохотной точке, чтобы не трогали, не били, не кричали. Макс упал на пол, его сотрясали судороги, изо рта полезла пена.

– Чудовище! – визжала мама.

Тома рвало, Хана схватила со стола нож, подбежала ко мне. Хотела ударить, убить чудовище. Мне хватило быстрого взгляда, чтобы остановить ее. Нож упал на пол, рыбки скопились под ним. Я перешагнула скрюченного Макса.

– Замолкни! – рявкнула на мать.

Крики и стоны оборвались.

– Смотри, мама, что я теперь умею!

Макс медленно вырастал, щелкали суставы, вытягивался и срастался позвоночник, таяли кровавые подтеки в уголке губ, в ушах. Я исправляла свою ошибку.

– Могу уничтожить его, могу вернуть к жизни. Могу вечно ненавидеть вас, но не хочу.

Мама подошла к Максу, припала к его ногам. Я стояла над ними и видела их настоящими: грязными и замученными обитателями трущоб нижнего мира.

– Я ведь не знала, – простонала я. – Ты моя мама, никто другой. Ты учила меня быть сильной как умела. Твои уроки пригодились, я боролась с Ковчегом, как боролась с тобой и Максом. Я так не хотела уподобиться тебе. Не хотела стать чудовищем. Я исполню твою мечту.

От напряжения со лба катился пот, я почти не осознавала, что говорю. Нагнулась, погладила маму по голове. Я вовсе не собиралась убивать Макса. С первым же его криком боли я приняла решение – я покажу наблюдателям Ковчега, на что способна. И покажу, на что не способна. Поломать его было легко и просто, но, даже опьяненная силой и злобой, я знала правду: смерть Макса не принесла бы мне успокоения. А вот моя смерть…

– Я уйду сейчас, – сказала я и отвернулась от них, – и вы навсегда забудете обо мне. И о боли, что я причинила. У вас появится новая девочка, и, возможно, – я вспомнила глупую мысль, посетившую меня на Церемонии, – Хане или Тому в голову придет имя Яра. А себя я стираю из вашей памяти, мам. Простите меня.

Куб вернулся. Они кинулись друг к другу разом, обнимались, замкнули тесный круг, радуясь новой жизни и совершенно забыв о старой. Они стали настоящими людьми Ковчега, и им подарили очередного ребенка. Пусть так и будет.

Куб уносил меня вниз и направо.

У папы была другая женщина. Кого он нашел в шахтах? Ярой меня назвала родная мама или Том, как он мне рассказывал?

Я тонула в слезах и горе и поздно осознала, что в кубе разразился ливень. Струи били прямо из граней, заливали пространство с немыслимой скоростью, я бултыхалась в толще воды, с трудом вдыхая остатки воздуха в полоске у потолка. Рот и нос наполнялись жидкостью, я отплевывалась, вода прибывала.

Испытание. Я не справилась, целью ставили убийство, а я пожалела Макса. Сквозь пелену мне показалось, что я снова в душевой, а надо мной громадная Ди.

– Ма-а-а… – прохрипела я.

Ди сменилась Максом, Макс подернулся паром от горячих струй, обернулся серыми змеями, они обвили меня, сжали в тиски. Шторм в кубе качал и подбрасывал, вода отняла остатки воздуха. Я билась о стенки, змеи тянули на дно, легкие горели.

– Я… Я… – Кто-то пытался дозваться до меня, повторял знакомое «я».

Я почти стала водой, потеряла форму, расплылась. Вода была сладкой на вкус. Страшно… Кровь стучала в ушах. Из последних сил я сражалась со скользкими змеями, заполнявшими меня.

– Я! Я!

Кто-то закричал, протяжно, громко, крик перешел в стон, ослаб, сполз в звенящую тишину. Кому-то хуже, чем мне, нужна помощь, моя помощь.

– Я!

Магда?

«Ты умрешь, спасая какого-нибудь глупца», – напутствовала меня мама. Значит, я не могу утонуть.