Ни одно общество не может быть хуже, чем люди, из которых оно состоит.

Каша остывала, ложка торчала в ней хвостиком вверх, пальцами я выковыривала красную расползающуюся слизь – ягоды, похожие на кровавые сопли. На вкус они точно сопли. Есть перехотелось, месиво постепенно превращалось в пористый камень.

Я потерла шишку на затылке. Блокиратор перекатывался, теплый, живой, порой нагревался, и появлялось ощущение, что он пробирается глубже. Пора уже привыкнуть. После операции шея все время зудела. Я радовалась – мне нужно постоянно напоминать, как сильно я ошиблась, – расчесывала саднящую кожу до крови и выдирала из себя отчаяние. И Зенона.

Он сидел рядом, когда я очнулась. Лежала на боку, под шеей – валик. Повернуться не удалось. Зенон пытался что-то объяснить, но все заглушал зуд, родившийся в сердце, угнездившийся под контролирующим чипом. Там же замерла и ярость, выплеснувшаяся в отходнике, бесполезная, не поддающаяся воле. Она затянулась в кокон, ждала подходящего момента. Я снова стала Ярой из гнилого дома, девочкой-тенью. Этой Яре нечего сказать Зенону, человеку-невидимке. Молчание говорило куда больше, молчание стирало людей лучше невидимости. Нововведение в теле обрубило зачатки пробуждающихся возможностей, я окончательно превратилась в пустышку.

Обучение свелось к тупой боли. Планшет забрали, выдали браслет. Команды приходили равнодушным значком на матовый экран – явиться, умыться, поесть, отправиться в карцер. Единственное, что осталось со мной, – чужая жизнь. Я лишилась истории Карен, но не утратила ее – блокиратор не повлиял на нашу связь. Она усиливалась, обрастала новыми фактами, я терялась в них, путалась в днях и эмоциях.

Во время короткой реабилитации меня кормили через зонд, я едва могла открыть веки. Мир за ними дрожал и переливался, не только Зенон приходил навестить – загадочный помощник Старшего Стирателя, имени которого я так и не узнала, тоже наведывался в гости. Их лица смешались в одно тошнотворное видение, многоглазое и многорукое чудовище, без конца убеждающее и молящее. Я убегала от них к Карен и жила с ней почти счастливо.

Карен наслаждалась детьми. Кассандра с огромными глазами и бирюзовыми кудрями, напоминающими матери звездный свет, училась ходить. Калеб часто брал девочку на работу, а Карен прогуливалась с ней вдоль улицы, проходя у дома соседки Люсинды по три-четыре раза. Малышка складывала из кубиков трехсложные слова, самостоятельно подключалась к Миражу и кусала младшую сестру. Они родились в одно и то же время согласно договору, но Кассандра обгоняла сестру в развитии. Анита едва могла сама сесть, плохо усваивала питательную смесь, просыпалась по ночам, ревела, требуя внимания. Мираж, прекрасно заменяющий младенцам физический контакт, установить не удалось, Аниту приходилось развлекать. Карен гуляла со стандартной дочерью на задней лужайке, Анита спала в парящем в метре над лужайкой модуле. Карен отключала Мираж, чтобы Калеб не установил видеосвязь, брала дочь на руки, напевала глупые песни на ушко. Так Анита спала час, а то и два. Карен целовала складку исправленного операциями носа, пока Кассандра увлеченно распределяла картинки в развивающей программе Миража.

Я кричала Карен: «Твое счастье – иллюзия! Спроси у Калеба, что он узнал!» Она тревожно озиралась, словно слышала.

Калеб отныне стойко ассоциировался в моем сознании с Зеноном. Иногда я подмечала схожесть – нервные губы, привычку прикусывать нижнюю от волнения. Калеб сжевал тонкую кожицу, получив доступ к информации. Повышение в должности они с Карен праздновали в модном ресторане S’Dali, где вид еды не соответствовал ее вкусу. Карен заказала стейк, восхищалась тающим во рту мясом со вкусом мангового шербета. За сверкающими неоном зубами прятались гнев и страх. Я, подглядывающая и со стороны, и изнутри, отчетливо видела его настоящие эмоции.

Впервые в жизни Калеб понятия не имел, как поступить, Карен он ничего не рассказал. С рождением детей она растеряла остроту реакции и умение принимать взвешенные решения. «Я» Карен сместилось на «мы», причем в «мы», к удивлению, не вмещались ни он, ни Кассандра – их правильная дочь. Карен прятала Аниту в доме вовсе не от стыда, а как самое дорогое сокровище. Рассказать правду значило дать ей оружие, подтолкнуть к большей защите маленькой уродины. Умолчать – освободиться, позже или раньше, от пятна неудавшегося эксперимента. Калебу повсюду мерещились снисходительные взгляды и ироничные шепотки. Даже в элитном закрытом ресторане он чувствовал: все знают, у них стандартный ребенок, родившийся с дефектом. Более того, неудачный ребенок живет не для того, чтобы доказать, что стандартные могут быть равной частью откорректированного общества, о чем просят активисты движения за разрушение стены между городом и Восьмым районом. Наоборот. Он нужен, чтобы показать: стандартные – сплошь дефектные, им никогда не покинуть границ ущербных тел и ущербного района. Ни им, ни их родителям. А семья Дэвис, чей ребенок выжил в результате эксперимента, исключение – пример того, как быть не должно и никогда не будет. Идеальные лица посетителей ресторана, коллег на работе, людей на улице, в тенистом пригороде, куда Карен вывозила обеих девочек «подышать», и даже в Мираже гласили: «Вы из ряда вон! Мы терпим ваше отродье, потому что партия добра, партия дает шанс каждому!»

Калеб получил должность президента Департамента распределения пищевых ресурсов, новый пост открыл доступ к старому проекту «Декоративные дети», положившему когда-то начало их славному обществу. Оттого клубнично-ароматный буйабес елся как обычный суп, люди вокруг воспринимались демонами, пожирающими собственные души, довольная Карен выглядела идиоткой, трясущейся над силосной кучей вместо редкой жемчужины. Дрожать следовало над Кассандрой.

Когда я вместе с Калебом прочитала отрывок из большого доклада о декоративных детях, я долго смеялась, до тех пор, пока в палату не ворвались медики и не погрузили меня в глубокий сон.

«Процедура коррекции, помимо устранения дефектных генов, включает редактирование нейромедиаторов, отвечающих за способность сдерживать эмоциональные порывы, передней поясной коры головного мозга, ответственной за волеизъявление и воплощение желания в действие, соматосенсорной коры – центра проявления таких чувств, как нежность, сострадание, утешение и сплоченность, также правого полушария мозга с зоной творчества. Установленные манипуляции призваны устранить нежелательное проявление свободы воли, умения делать выбор, подавить агрессию особей обоих полов. Проведение исследований в данной области способствует развитию общества в утвержденных рамках».

Я лицезрела эти рамки на верхних ярусах, Ковчег перенял старые технологии и успешно использовал для корректировки уже взрослых людей. Обидно: идеальный мир Карен оказался таким же хрупким и лживым, как и мой собственный. Лоск сполз с холеных щек Калеба, изумрудные глаза потемнели. Он весь сдулся.

Под полным текстом доклада стояла подпись: Дара. Мы произнесли имя одновременно: Калеб – рассеянно, я – с ужасом. С подписью мелким шрифтом значилась должность: инициатор проекта.

– Сволочь, – прохрипел Калеб.

Я знала единственного Дару в этой истории – корректора Кира. Он не мог написать подобного: корректор Кир попал в проект, когда общество уже жило по его основам. На момент написания основных принципов Киру было лет десять. Но там значилось: «Дара – инициатор проекта». Неужели человек, с которым корректора познакомил директор Perfectum, руководитель «Декоративных детей», приходился Киру родственником? Как мог один не знать другого?

Головоломка родственных связей Кира терзала меня меньше, чем поступок Калеба вечером открывшегося мне дня. Он долго разглядывал Аниту, самозабвенно жующую силиконовую погремушку, затем положил на маленькое личико подушку, нажал. Погремушка запищала громче девочки. Подушка сползла, Калеб вышел. Анита цеплялась за жизнь, плакала, взывая к Карен. Кассандра сложила из кубиков: «папа – президент». Верхний кубик положила криво, и в этой кривизне сосредоточилась вся жизнь семьи Дэвис. Жене о своем поступке Калеб не сказал ни слова. Как и о поездке на следующее утро.

Он стоял у огромных ворот Восьмого района. Мобиль оставил за лабиринтом ограждений. Сетчатый кордон изгибался петлями и все длился, словно показывая: явиться в Восьмой район – плохая идея. Но Калеб получил разрешение, через Мираж он направил в пропускной сенсор соответствующие документы. «Проект „Декоративные дети“, – сообщил ему голос из раскрывающихся ворот. – Допуск второго уровня».

Экскурсию по Восьмому району Калебу проводил широкоплечий человек, лицо которого скрывал зеленый шлем. Я усмехнулась – наверняка медик, даже оттенок защитного костюма такой же, как у медиков на Ковчеге.

– Меня назначили вашим сопровождающим, – сказал он, не сняв шлема, не протянув руки в знак приветствия. – Допуск позволяет вам осмотреть основную зону. У нас есть полтора часа. При необходимости я отвечу на некоторые ваши вопросы.

– Я смогу пообщаться с местными обитателями?

– Только с запрошенным объектом.

Они шли пешком. По улицам не сновали мобили, не ползли дорожки, где пешеход мог отдохнуть, не ходили люди. Дома, коробки в пять или семь этажей, прижимались друг к другу, темные окна таращились на Калеба. Черные, словно обгоревшие деревья грозили небу голыми ветвями. Ни фонтанов, ни сверкающих витрин магазинов. Все походило на игру в Мираже, Калеб по вечерам иногда засиживался в ней. Герой там шел по вымершему городу, и внезапно на него накидывались мутировавшие чудовища. Наверное, ее и создали на основе Восьмого района.

Зеленый шлем не разговаривал, шел чуть впереди. Калеб вертел головой. Переживал, что все здесь вымерли.

«Не вымерли, – подсказывала я. – Еще нет».

Дома ожили. То в одном, то в другом окне Калеб стал замечать свет. В конце длинной улицы показался прозрачный куб, похожий на релаксационную станцию. В нормальной части города в таких можно погрузиться в особый оздоровительный сон ровно на десять минут, он заменяет полноценный ночной отдых. Здесь на кубе горели слова: «Медицинское обследование».

– Что это там? – поинтересовался Калеб.

– Медицинские специалисты города не обслуживают Восьмой район. Если жители не справляются с помощью собственных врачей, они могут обратиться в одну из подобных станций. Робот возьмет анализы, запишет жалобы, составит анамнез. Далее мои коллеги заберут больного в случае необходимости.

Из ближайшего к кубу дома вышла женщина, одетая в длинное пальто, полы которого волочились по земле. К ней прижимался ребенок. Мальчик или девочка – не разобрать. Калеб ускорил шаг. Женщине оставалось пройти до станции несколько шагов, но она остановилась, огляделась. Спрятаться за домом Калеб не успел, да и зеленый шлем не сбавил скорости. Женщина увидела их и поспешила назад.

– Почему она ушла? – не удержался Калеб. – Ведь кто-то из них болен, а может, и оба.

Медик не ответил.

Дальше они попали в поток жителей Восьмого района. Люди расступались, освобождая путь медику и чужаку, но Калеб все равно вжал шею в плечи и то и дело тер нос, борясь с желанием зажать его. Он давным-давно не чувствовал запаха толпы. Неприукрашенного, не залитого гигиеническими средствами, духами и особыми синтетик-маслами, подстраивающими аромат под настроение человека. Люди терлись друг об друга так же, как их дома. Напирали, толкались, возмущались. Все они шли к площади. Медик потянул Калеба направо, наперерез толпе. Их не оглядывали. Но когда они прошили поток, чтобы завернуть за угол очередного дома, позади воцарилась тишина. Калеб обернулся: вся толпа стояла и смотрела на него.

– Нам сюда, – позвал зеленый шлем. – Не останавливайтесь.

Тишина разрушилась, люди пришли в движение. Калеб вошел в дом.

На лестнице с первого этажа воняло гнилью. В углу у двери валялась чья-то сумка – источник вони. В ней лежали продукты: картофель, яблоки, какая-то выцветшая зелень. Все в слизи, в ворсинках плесени, в темных пятнах.

– Куда они все шли? – спросил Калеб, прижавшись к стене, чтобы запах гниения не добрался до него, не прилип к коже.

– Гуманитарный день. Выдается паек.

– Паек?

– Еда.

Медику явно не нравилась роль сопровождающего.

– Там на входе валяется паек, – тихо сказал Калеб.

– Да, – ответил медик.

Они проходили третий этаж. Четыре темно-серые двери, на каждой фамилия. Из-за двери с надписью «Берри» раздался громкий смех. Калеб зашагал бодрее.

«Раз смеются, не все так плохо, правда?» – сказала я мысленно.

– Если здесь так плохо с едой, я могу помочь, – не унимался Калеб. – Я руководитель Департамента распределения пищевых ресурсов.

– Мы осведомлены о вашей должности. Департамент не осуществляет поставки в Восьмой район. Кому, как не вам, знать об этом.

Калеб вытянул губы вперед, надулся. Медик не проявлял никакого уважения.

Нужная дверь располагалась на четвертом этаже, под фамилией Милнер. В Карен Милнер Калеб влюбился если не с первого, то со второго взгляда уж точно – в ее улыбку, яркие глаза и абсолютную неловкость во всем. Начиная от походки, заканчивая приготовлением яичницы, когда она неожиданно раз в полгода заявляла, что сможет приготовить хоть что не хуже умной кухни. О Питере Милнере Калеб тогда ничего не знал. А потом и вовсе подчистил родословную Карен в Мираже.

– Ты вернулась! – Питер Милнер открыл дверь с радостным восклицанием, кулак медика завис в воздухе.

Милнер отшатнулся. Но дверь не закрыл. Сжимал ручку и часто моргал.

– Питер Милнер. Поступил запрос на контакт. Вы не вправе отказаться, – отчеканил медик. – Запись разговора будет сохранена.

– Кто вы? – спросил Питер.

Брюки его покрывали почти такие же пятна, какие были на продуктах, отчего-то забытых в пакете.

– Я от Карен Дэвис. Я… я муж Карен Дэвис. Мне нужно с вами поговорить.

Что-то зашуршало позади Питера. Он опустил голову и положил руку на светловолосую голову сына, который едва доставал ему макушкой до середины бедра. Сына, слишком маленького, чтобы быть тем самым ребенком, из-за которого брат Карен отказался от нормальной жизни.

О чем говорили Калеб и Питер, узнать мне не удалось.

– Эй, Х-011, в хвост!

Зачем ему брат Карен? Калеб кичился своей генетически выверенной семьей, а тут сам пришел в Восьмой район, не боясь замараться. Я натолкнулась на одну из девчонок и поняла, что уже не в лаборатории и даже не в столовой. Вокруг меня чаще был мир Карен, чем коридоры и отсеки Ковчега, по которым в последнее время я передвигалась на полном автомате.

– Живее ногами передвигай! – Окрик повторился.

D-800 расталкивал девочек, чтобы разглядеть причину задержки. Брови его толстыми мохнатыми гусеницами сползли к переносице, он меня терпеть не мог, о чем красноречиво свидетельствовала брезгливая рожа.

Я все же перешла в среднюю группу. На голове у меня снова появились волосы и привычка чесать ладонь о короткую поросль.

Если бы это вопил Стиратель, мне бы досталось по коленям или бедрам. Демон же девчонок не бил, придумывал иные способы наказаний. Следить за порядком в средней группе назначали кого-то из старших детей противоположного пола, нам достались Демон и А-097, Большой А. Они сменялись с А-765 и небезызвестным Т-022. То, что я не выхватывала от второй пары, с лихвой компенсировала первая. Демон старался особенно. Превышать разумные нормы ему не разрешали, но разумность отключалась во время наказания. Он дотрагивался до выбранной жертвы и раскалялся. Кожа дымилась, чернела, если мазь не наносили сразу, оставались жирные извилистые шрамы. У меня такой мог бы красоваться на лице, вокруг правого глаза, если бы медики не сочли это явным уродством. Демону сделали выговор, и ожоги стали появляться в основном на предплечьях.

Демон чудесно общался с Кью. Он ходил в любимчиках, она доносила на всех и каждую. Благодаря ей из младшей в среднюю группу перешло тридцать пять девочек, небывалый минимум выживших. Кью ковырялась в наших мыслях, нагло выворачивала полученное и мчалась докладывать. Поговаривали, она общалась с Лидером, но я считала, что Кью сама распускает эти слухи.

Кью надувала щеки, читать меня так и не могла. Я ликовала до самого назначения Демона. Кью сразу прилипла к нему и рассказала, какая плохая, заторможенная эта Х-011 и как бы хорошо к ней почаще придираться.

Я не видела Демона, стоя в середине колонны, Эн мне показывала: вот он приподнял челку, подмигнул Кью, она усмехнулась в ответ. Демон растолкал девочек, будто не мог пройти чуть правее. В коридоре стало жарко. Пальцы у него горели. В фиолетовом видении Эн они казались не красными, а черными. Ну точно – Демон.

– Нет. – Магда вышла вперед.

Тут же раздался крик Большого А:

– Продолжаем движение!

Демон наткнулся на Магду. Несмотря на то что ограничитель выпирал из шеи лишним позвонком, Магду боялись.

Демон сделал вид, что передумал:

– Продолжаем движение! Живи пока, одиннадцатая.

– Не стоило, – сказала я Магде, – ты не можешь все время меня защищать.

Магда совсем не выросла, низенькая, с покатыми плечами, она также говорила в основном «я», «да» и «нет» и защищала меня.

Как так получилось, что мы поменялись ролями? И когда я сумею справиться с собой? Если бы Магда знала, как я порой презирала себя и ненавидела ее. Продолжила бы она меня защищать? Она помнила то, что я отчаянно выбивала из памяти: мы прибыли на Ковчег из одного и того же пропащего места, и я неосторожно обещала нам выжить.

– Сегодня начинается новый этап обучения, – провозгласил Большой А из конца коридора. Зычный голос дробился о стены, бил по ушам, прогоняя спутанные мысли. – Вы даже представить не можете, что вас ждет!

– Сегодня точно кто-то умрет, да, Демон? – Кью переливалась смехом. – И мы знаем, кто это будет!

Нас гнали мыться. Большой день, всех торопили, привели одной группой. Я прижалась к Эн голой грудью.

– Одиннадцатая, лучше спину потри, – фыркнула она, – справа как раз чешется.

– Ты знаешь, что будет? – спросила я, почесав ей под лопаткой.

– Правее, правее, вот так хорошо. – Она изогнулась, вывернула руку, показывая, где почесать. – Я вижу пустую Пирамиду. У меня лоб уже горит, но больше ничего разглядеть не получается.

– Твоя золотая Кью ничего не сказала?

Девчонки косились на нас, кое-кто показывал пальцем. Магда тоже навострила уши. Я уже пыталась объяснить ей, что нас ждет, она лишь качала головой и показывала на шею.

– Кью не до меня, – отмахнулась Эн, – каждый вечер занимается с Демоном. Чем они занимаются, а? К тому же Кью обижается, что я общаюсь с тобой.

– Она продала своему Демону не только тело.

Эн повернулась. За прошедшее время она вытянулась, приходилось задирать голову, чтобы смотреть ей в лицо. Эн сильно похудела, ключицы торчали, щеки впали.

– Твои мысли Кью не читает, зато мои как на ладони. Не говори про нее гадости.

– Посылай сразу ко мне. Я разберусь как-нибудь.

Эн тщательно намылила лицо и прошептала из-под ладоней:

– Никак не могу понять, смелая ты или глупая, Х-011.

Эн старалась сливаться с обстановкой. Я тоже не стремилась к вниманию и постепенно научилась быть неприметной: мои способности так и остались в зачаточном состоянии, блокиратор усугубил дело. На занятиях я не показывала результатов.

– Она должна была тебе сказать про испытания. Тех, кто не покажет себя или чьи способности совсем не развились, утилизируют.

Я говорила громко, чтобы девочки слышали. Шум воды приглушил слова, но реакция последовала – они зашептались. Одни растирали слезы вперемешку с гигиеническим средством, другие остались равнодушны. Не одна я жила тайной жизнью на Ковчеге – девочки знали о том, что их ждет. Я вновь ощутила, насколько оторванно обитала среди них. Они скрылись за пеленой моих переживаний о Карен и корректоре, ночных вылазок, воспоминаний о сыром запахе земли в саду, где мы с Зеноном представляли себе иную судьбу, за обрывками речей Старшего Стирателя и безжалостным сиянием его верного друга, за моим саморазрушением и пустотой. Но они наравне со мной жили, страдали и все до одной боялись.

– Тебе Z-033 рассказал? – спросила Эн.

– Ничего толком он не рассказал, – я заговорила быстро, время на водные процедуры заканчивалось. – Каждый год меняют условия. Он проходил какой-то психологический тест. Надевали шлем, а там то ли дополненная, то ли переделанная реальность. Я не поняла. В живых оставили половину.

С Зеноном мы не общались. Он пытался, преследовал меня примерно с месяц. Я научилась чувствовать приближение невидимки – воздух вокруг разрежался, сбивалось дыхание, появлялся легкий озноб. Я поворачивалась и говорила «нет», порой едва слышно, иногда во весь голос. Эн смеялась, говорила, меня донимает голос совести, а я хамлю ему. Зенон отступал, но продолжал являться ко мне во время ночных вылазок. Я уже ничего не отвинчивала, не ломала, отвертка обрела покой под раскидистым кустом в саду. Я приходила в лифтовую зону постоять, помолчать, отпустить мысли, Зенон скрывался рядом.

Позавчера он рассказал об испытании, выпалил на одном дыхании, боясь, что я прерву. Положил руку мне на плечо привычным движением, я прижалась не только телом, но и сердцем. Отпрянула. Кивнула. И ушла.

Из пара выскользнула огромная девица – Ди, выставила вперед палец.

– Ты ничем не лучше Кью, которую терпеть не можешь!

Сперва я отступила. Нагота не придавала девочке беззащитности, наоборот, Ди походила на скалу.

– О том, что будут смерти, я узнала три дня назад. Но ведь почти на каждом занятии кто-нибудь умирает.

– Ты должна была нам сказать сразу же! – Ди надвигалась.

– Ди, перестань, – вступилась Эн. – Стиратели прибегут.

– А может, выдадим ее? – предложила Ди. – Что будет с Х-011, когда узнают о ее шашнях с Z-033?

Я шагнула к Ди, нос уперся в могучую грудь.

– Иди, прямо сейчас иди! – заявила я. – Информация устарела, лишней каши не выдадут.

У моего плеча появилась Магда, пол загудел, из душей хлынула горячая вода.

Эн взвизгнула. В отличие от меня, даже с ограничителем Магда могла причинить большой ущерб здоровью. Перед девчонкой-гигантом я выглядела облезшим подслеповатым котенком, но от Магды исходила мощь.

– Ты постоянно прячешься за кем-то. – Ди не испугалась. – За добрым медиком, за своей дурочкой, – она указала на Магду, – за Эн. Больше не получится.

– Хватит, – застонала Эн.

– Тебе на всех плевать, – Ди подошла ко мне вплотную, я задрала голову, – а нам плевать на тебя.

Я была готова принять ее сокрушительный удар, но Магда выпрыгнула вперед. Душевые стойки раскачивались, Магда пыталась выдернуть их из крепежей. Эн сползла на корточки, закрылась руками. Девочки напряглись, особенно телекинетики, как Магда. Одна поднялась в воздух, волосы разметало.

– Не надо, – я взяла Магду за руку. Я не хотела, чтобы она пострадала или осталась виноватой в драке.

Она могла раздавить Ди, но отступила.

– Да, – с издевкой передразнила Ди, – приказа не давали. Ты что думаешь, ей на тебя не все равно? Ты такое же пустое место, как и мы все. Одиннадцатая даже на медиков свысока смотрит. За что тебя держат, а? Единственную с нулем на мониторах. Наверное, ты не с одним Z-033 трешься? Может, кто повыше рангом пристроился? Хотя кто на тебя, доходягу, посмотрит?

– Конечно, кому нужны кости, когда рядом такая громадина, как ты? – я поддержала ее тон. – В твою диету входят только жиры. И еще немного жиров.

Эн прыснула сквозь руки, многие не сдержали улыбок. Ди занесла кулак над моей головой, Магда перехватила его, сжала, захрустели кости. Ди подняла другой кулак и точным движением разбила Магде нос.

– Физическая или ментальная? – вопила Ди. – Выбираю физическую.

Она снова ударила Магду. Та отступила, запнулась о меня, бросившуюся ей на подмогу. Мы упали вместе, я больно ударилась затылком.

– Ты как?

Второй раз Магде ломали нос из-за меня.

Пол завибрировал сильнее, Магда готовилась выплеснуть свою силу. По мокрому кафелю пробежали голубые искры.

– Хватит, – попросила я, обратившись к Ди. – Мы тебе не враги. Враги там, в Пирамиде, они уготовили нам что-то страшное. Я должна была сказать, да, и сказала. Достаточно.

Магда никак не могла подняться, мы скользили и только мешали друг другу. Девочки помогли ей, но мне руки никто не подал.

– Ди, пожалуйста, им в самом деле хватит. – Эн встала между нами. – Яра же тебе сказала, что сама недавно узнала. Она могла не поверить или отвлечься…

Ди вспыхнула:

– Ну да, у нас же здесь полно развлечений! Легко отвлечься!

Эн запричитала:

– У нее мог быть такой же шок, как у тебя теперь. Ты же знаешь, как тяжело принять правду, мы все тут хотим подольше оставаться в неведении.

Слова Эн подействовали как откровение. Я совсем не думала об этом. Единение помогает людям выживать, я же привыкла быть одна. Мама научила меня обходиться своими силами. «Никто не будет тебе помогать. Ты обуза. Никому не нужна твоя помощь. Ты никчемная». Мама вбила отличные установки. Ди права: я и о Магде забыла.

– Простите меня. – Я заглядывала в лицо каждой.

Девочки переступали с ноги на ногу, отводили взгляды, гудение прекратилось. Мне давно следовало поделиться с ними куда большим – рассказать о верхних ярусах, об отходнике, о Старшем Стирателе.

– Что, дружок тебя разочаровал? Разбитые мечты и все такое, – Ди не унималась. – Кью права, мы отлично знаем, кто именно сегодня умрет.

Она махнула девочкам, чтобы те выстроились в ряд, время на водные процедуры подошло к концу. Эн подтолкнула нас с Магдой.

– Врут, – шепнула Магда. – Врут, – повторила и закивала. Нос ее распух. – Я рядом. – Двойной удар в грудь. – Ты не ноль.

– Тихо, – Эн дернула ее. – А тебе я удивляюсь, Яра! Ты совершенно ничего не понимаешь, да?

– Я виновата, – ответила я.

– Яра, – Эн вытаращила глаза, – все давно знали об испытании. Месяц точно, может, больше.

– Но… – не понимала я.

– Они делали ставки. На тебя.

Тут я придала голосу безразличный тон:

– Тогда к чему этот спектакль?

– Для Кью.

– Ее здесь нет.

– Зато я здесь. И я до жути боюсь ее цепного демона, – покачала головой Эн. – Одиннадцатая, где ты витаешь? Очнись. Я не могу больше тебя прикрывать.

«Им хватит», – сказала Эн громадине Ди. Она имела в виду вовсе не нас с Магдой. Да, мама, ты снова права. Я никчемная обуза. Не зря Макс бил меня в затылок, твердя эти слова. Бамс… Бамс… Бамс… Эн показала отличное представление Кью и не только ей, есть еще один любопытный наблюдатель. Бамс! Я сыграла как по нотам на радость зрителям. Бамс! Скоро и Магда отступится от тебя, ты давно на нее забила. Бамс! И контрольный – они все решили, что умрешь сегодня именно ты.

– О чем ты мечтаешь, одиннадцатая? – рассмеялась Ди. – Ты все еще можешь мечтать?

Возможно ли, что Калеб задал такой же вопрос брату Карен? Или это Питер спросил, сбылась ли мечта Калеба об идеальной семье?