Настоящая свобода начинается по ту сторону отчаяния.
От шеи к затылку как горячая вода потекла, меня бросило в жар. Слова на экране обрели текучесть, перемешались, расплылись. Я падала в разворачивающуюся картинку, приготовилась увидеть Карен на очередной консультации у корректора, но очутилась в комнате в голубых тонах.
Низкая кровать с мягким изголовьем, открытое окно с весной за ним, широкое кресло с гнутыми ножками, голубой плед через подлокотник, маленький пуф. Детская кроватка с высокими бортами, овальная, как гнездо, со встраиваемой системой Миража, чтобы следить за спящим ребенком. Пустая.
Спальня Карен совсем иная, в ней нет ничего столь женственного и комфортного. Я попала в комнату другой женщины. Наткнулась на нее…
Она висела под потолком в петле. Конец серебристой веревки крепко сжимал выключенный робот-уборщик. Она смотрела на меня пустым взглядом, синие губы искажены последней попыткой вздохнуть, язык вывалился изо рта.
Мужчина ворвался в комнату под вой сигнализации. Умный дом не фиксировал пульса хозяйки, посылал сигналы тревоги.
– Отключить!
Блеснул определяющий маячок, дом распознал хозяина, замолк. Мужчина подбежал к жене, приподнял за ноги. Отскочил. Потер лицо. Взлохматил волосы. Снова обнял ноги. Подтащил пуф. Забрался на него. Дернул петлю, приподнимая подбородок женщины.
– Амелия, зачем? – шептал он.
Петля не поддавалась, он кинулся к роботу. Включил его, ударил по плоской безликой башке, бегал из угла в угол, пока робот запускался.
– Какие настройки она в тебя ввела?
Робот молчал.
– Отпусти.
Гибкие шарнирные пальцы разжались. Тело грузно упало, мужчина успел поймать. Прислонился к креслу, положил ее голову себе на грудь, перебирал волосы, слегка раскачиваясь. Его синие глаза поблекли.
Я узнала корректора Кира. Он был куда моложе, чем на встрече с Карен. Он гладил жену одной рукой и кусал кулак другой.
Я сидела между кроватями в нашей реальной спальне и кусала кулак, точно как корректор. Когда я сползла с койки? Картинка сменилась, я оказалась на кладбище. Удивительно, но я сразу догадалась, что это кладбище, как и отгадала, для чего нужен Мираж или мобиль Калеба. Как знала все, что открывала чужая реальность. Серые камни показывали голограммы похороненного человека, лучшие моменты его жизни загружались на основе ленты Миража и воспоминаний его родных. Корректор стоял напротив, я боролась с желанием взять его под локоть, обнять. Напоминала себе, что происходящее – иллюзия, по чьей-то прихоти объявшая меня.
Надпись гласила: «Амелия Дара. Юи Дара». Ниже ползли строки: «Из всех даров ценнейший – любовь».
Корректор дотронулся до смеющейся жены, до большого круглого живота: дочь она забрала с собой.
– Ты можешь все изменить. – К корректору подошел человек. – Здравствуй, Кир.
Корректор не обернулся, и я не сумела.
– У меня не вышло. И вот к чему это привело.
– Не вышло тогда, но выйдет обязательно. Они обе будут жить в твоем успехе.
– Разве это их вернет?
– Вернет жизни смысл.
– Я свяжусь с вами. Дайте пару дней.
– Разумеется, приди в себя. Нас ждет долгий путь, понадобятся силы и время. Я умею ждать.
Вместе с Киром мы обернулись, когда собеседник уже уходил. Я разглядела профиль, гладкий, блестящий, отражающий солнце и странно многослойный, словно под стеклом пробежали трещины. «Вторая кожа прижилась неправильно», – подсказала память Кира. Он встречался с этим человеком несколько раз. Последняя встреча закончилась просьбой скорее определиться с предложением сотрудничества и пугающим рассказом о бесконечных возможностях.
Я попыталась узнать, что за разговор у них состоялся, от моих усилий кадры заплясали, меня перебросило дальше, в их первую встречу.
Первый раз они встретились в клинике дизайна будущего образа, куда молодой специалист Кир устроился работать после десяти долгих и увлекательных лет обучения в медицинском университете. Кира взяли в престижный центр, предлагающий лучшим из лучших слоям общества новые медицинские технологии. Кир умел исправлять ошибки, о чем кричал список его рекомендаций, заслуг и оценок. Он видел изъяны, допущенные природой, находил скрытое в скрытом.
Я скользила по памяти Кира. Захлебывалась горечью, поднимающейся из его души. Тогда на этаже не было сада, но кабинет приобретал будущие очертания. Он показал мне будний день, к тому времени его перевели на должность ведущего корректора.
Любимый бонсай сизигиум наконец-то расцвел, Кир откинулся в кресле, разглядывая пушистые розоватые соцветия. Он обожал растения, считал, что они обладают душой, почти как у людей. В кабинете корректора разместились естественные, немодифицированные растения, усовершенствований ему хватало. Дверь открылась, Кир подобрался, выложил вперед руку, поигрывая пальцами с идеальными, блестящими ногтями. Пациентов предпочитали называть клиентами, муж и жена принесли ребенка на исправления.
– Внести изменения.
Выемка на панели прищелкнула, одобрила или осудила, Кир наделял предметы живыми чертами, отсчитала очередное исправление. На вогнутой линзе замелькали изображения. Виноградной лозой заплелась цепь ДНК, раскрылась, отцепив звенья нуклеотидов. Неправильный ген – мальчишка родился с недостатком, родители прибежали к корректору. Пальцы отбивали чечетку по панели, редактирование и удаление происходили на автомате. Потребовалось много усилий, чтобы избавиться от привычки кивать перед внесением изменений, – кивок придавал уверенности. Изъять поломку, набрать нужный код, соединить, сохранить.
– Жалею, что не согласилась на внутриутробную процедуру. – Родители следили за процессом. Мать, конечно, хотела стоять там, за толстым стеклом, у прозрачного инкубатора, держать розовую ручку, целовать сморщенные пальчики. Или хотя бы с замиранием сердца вдыхать сладкий воздух. Дети для матерей пахнут счастьем, считается так.
– Он ничего не запомнит. – В обязанности корректоров входило успокаивать родителей.
– Мне объясняли, что на момент закладки генома плод не ощущает… дискомфорта. Я испугалась, вдруг ему больно?
– Бояться нормально, – подал голос муж. – Зачем ты мучаешь себя? Второго ребенка запрограммируем до рождения. Как хорошо, что все поправимо!
Они обнимались. Убеждали друг друга в благополучном исходе, планировали второго. Хорошая семья.
– Спасибо, доктор, что бы мы без вас делали!
– Правильнее называть меня корректором.
Ребенка вынесли через час после процедуры, медсестра передала мальчика матери:
– Результат проявится через два дня. Послезавтра проснется и взглянет на мир новыми глазами!
Она ворковала с мамочками и кривила губы, когда разговаривала с нерадивым молодым корректором.
Малыш причмокивал, проголодался. Мать разломила канюлю с питательным раствором.
– Недавно читала, есть люди, которые до сих пор практикуют смеси. – Женщина потерлась носом о лоб младенца, рассмеялась. – Кто знает, может, и грудь дают!
Муж выкашлял ответный смех. Клиенты ушли, расставшись с изрядной суммой и страхом, что ребенок недостаточно красив. В моду вошли сиреневые глаза.
Кир вывел на экран карту следующего пациента. Предстояло исправить серьезную ошибку, ошибку любви – полностью заменить отцовские гены. Образец данных желаемого биологического отца доставили три дня назад. «Ну хоть эта пришла до рождения ребенка!» – подумал Кир. В мединституте он грезил о работе корректором, мечтал выискивать недочеты природы, изменять жизнь до того, как она начнется, давать надежду. Пороки сердца, наследственные заболевания, предрасположенность к Альцгеймеру или сахарному диабету. Астма, синдром Дауна и непостижимая прогерия. Пришел в клинику окрыленный мечтой, погрузился с головой. Дарил будущее, корректируя упущения природы и восхищаясь ее гениальностью. Он сохранил старые карты пациентов. Перелистывая их, почти медитировал. Набирался сил, прежде чем открыть карты действительных клиентов Клиники дизайна будущего образа. Название поменяли позже, Perfectum звучало притягательнее. Заявление по собственному отклонили, повысили оклад, предоставили совершенную технику.
– Внести изменения.
Панель поддавалась нажатию пальца, душа продавалась по высокой цене.
Я буквально вселилась в корректора Кира, с Карен подобного не случалось. Связь с прошлым усиливалась, я видела события жизни Кира в прямом смысле из его головы.
Почтовый ящик замигал письмом: запрос на альбинизм, подтвержденный начальством. Кому-то захотелось белоснежного малыша с красными глазками, без плохого зрения, боли в суставах и угрозы ранней смерти. Кир ознакомился, переместил в папку «Декоративные дети». При всей гениальности природа не разбиралась в моде, тасовала стандартный набор генов и ошибалась. Он тоже не разбирался в моде, но умел исправлять ошибки.
Человек с искусственной кожей появился в тот же день. Кир поливал цветы, дверь мягко прошелестела.
– Прием окончен, – сказал Кир, не оглядываясь.
Он собирался заехать за женой и сразу в ресторан – отметить третью годовщину их семьи. Амелия обещала сюрприз, он тоже приготовил маленький подарок – бумажную книгу, она их любила. На этот раз какую-то старую антиутопию о мире, где людям присвоили коды и запретили любить друг друга. Кир представил, как вспыхнет радость в зеленых глазах, как она прижмет книгу к груди, станет перебирать страницы, вдыхать пыльный аромат. Ему не терпелось окунуться в неподдельные эмоции. И не важно, кто там явился в поздний час.
– Я знаю, ты работаешь до семи. Но Perfectum принимает до девяти.
На пороге стояли двое – директор Perfectum Коллинз и незнакомый человек с гладким лицом. Зеленоглазая радость померкла.
«Чтобы Коллинз лично сопровождал клиента, да к тому же придерживал дверь?» – Кир указал на кресла для посетителей, уселся, пробарабанил пальцами по столу.
Первым делом незнакомец придвинул к себе бонсай.
– У меня когда-то был подобный, – опередил он возмущение Кира, – простите, не удержался, ваш сизигиум прекрасен.
«Человек, любящий растения, заслуживает немного времени», – говорил взгляд директора. Коллинз подобострастно сидел на краю кресла, отказавшись от привычки развалиться нога на ногу. Он старался не смотреть на своего спутника, зато Кир пристально изучал его:
– У вас вторая кожа? Наложена криво.
– Люблю прямолинейных людей! Да, давнишняя травма. Без маски, – человек неопределенно повел пальцем у лица, – на меня не так приятно смотреть.
– Лицевые травмы, ожоги и прочее в Perfectum восстанавливают ровно за две минуты. Двадцать седьмой этаж.
– Ни к чему. Для меня это воспоминание о многочисленных ошибках. Урок жизни на лице, так сказать.
По рукам Кир понял, что незнакомец стар и болен, – они тряслись. Кисти испещряли коричневые пятна, ногти были желтыми, тусклыми, правда, ровными, чистыми и без заусенцев.
– Ребенок уже родился или необходима внутриполостная коррекция? – Кир перешел к рабочему процессу.
Коллинз нервно хохотнул.
– Я что-то не то сказал? Ко мне обычно приходят за корректурой.
– Ну что вы, – незнакомец придвинул стул, предварительно смерив Коллинза презрительным взглядом, – я привык, что меня везде узнают. Гордыня стирает правила приличия. Спишем на то, что вы недавно в сфере генетических манипуляций.
– Пять лет.
– Пять лет, – повторил он эхом, – совсем юный и чрезвычайно востребованный специалист. Невероятно окрыляет, верно? Думаю, вы все-таки слышали обо мне.
– Кир, – не выдержал Коллинз. Он почти сполз с кресла, Кир увидел капли пота на залысинах директора, Коллинз называл их «проплешинами гения». – Перед тобой руководитель проекта «Декоративные дети».
Кир подскочил, взмахнул руками, как птица, что делал всегда в моменты крайнего удивления.
– О боже, вы… – Он поднял руки к потолку, вытянул вперед – забыл, как контролировать их. – Вы! Я назвал клиентскую папку по вашему проекту, скидываю туда самые… интересные случаи. Что я несу? Вы… Невероятная честь!
Они наконец перегнулись через стол, пожали руки. Коллинз сиял.
Конечно, все знали о проекте «Декоративные дети». Государство медленно и верно продвигало идеи ограниченного круга людей в общество. В этот круг Кир мечтал попасть еще в университете. Лучшие умы, разбирающиеся в генетике, психологии и экономике, изучающие человека не как отдельную личность, а как единицу, интегрированную в мир и несущую пользу. Там вертелись деньги, связи, власть и, что Кира восхищало больше всего, страсть вывести мир на новый уровень, усовершенствовать человечество. Они стремились менять не цвет глаз, волос, форму носа и грешки неверных жен. Они работали над повышением интеллекта, логики и избавлением от чрезмерной агрессии, предрасположенности к депрессиям, зависимости от шуток гормонов. И сейчас перед Киром сидел человек, благодаря которому удалось совершить прорыв. Именно он добился утверждения проекта на законодательном уровне, получил руководящую роль и вел своих людей к образованию полноценной партии.
– Я и не надеялся, что когда-нибудь встречу вас. Подумать только, три месяца назад мы с женой голосовали за проект. У меня плохая память на лица, но ваша речь!
«Мы, возможно, привыкли к миру с его недостатками и несовершенствами. Однако это не значит, что таким мы должны передать его нашим детям. Дети – будущее. Дети достойны самого лучшего, а значит, и лучшего мира. Мы предлагаем вам инвестировать в будущее, инвестировать в ваших детей. Проект „Декоративные дети“ призывает наравне с внешним подумать о внутреннем. Нет предела совершенству, говорили раньше. Совершенство скрыто в каждом, говорю вам я. Интеллект, воля к победе, логика, умение управлять своими эмоциями, сила, выносливость, целеустремленность и настрой на результат – вот что такое „Декоративные дети“. Огромный потенциал заложен в наших клетках изначально. Идеальный мир заложен самой природой, богом, архитектором вселенной, как ни назови. Мы нашли средства его пробудить и построить человечество по своему образу и подобию».
Кир отлично помнил, как они с Амелией радовались принятию проекта «Декоративные дети». Проект давал им шанс родить здорового ребенка. Самостоятельно накопить на генетические модификации молодая семья не могла, несмотря на достойную зарплату корректора. У Амелии в роду выявлены случаи синдрома Марфана: пороки сердца, нарушения в строении скелета, в мышечной и соединительной тканях. Амелия боялась, генетический анализ обозначил ее носительницей гена, который «имел вероятность проснуться в будущем ребенке». Проект открывал возможность внести изменения на стадии зародыша. Он бы помог сотням, тысячам, миллионам избавиться от болезней. Мечта Кира стала осуществима не для элиты – для всех благодаря человеку, сидящему напротив.
Мираж скандировал речь на разных языках. Люди отправляли галочки согласия через сеть. Наконец-то они получили свободу быть такими, каким должен быть человек, – здоровыми и счастливыми. Но, как водится, свет отбрасывает тень. Нашлись противники, что придерживались законов природы. «Нельзя вмешиваться в установленный порядок! – кричали они и в Мираже, и на улицах. – Дети – не инвестиция! Дети – подарок судьбы!» Одним из пунктов проекта было деторождение. Человек получал право решать, рожать ли естественным путем или с помощью современных технологий – искусственные матки становились доступными. Конец бесплодия, выкидышей, внематочных беременностей! Этот пункт раздражал противников «Декоративных детей» больше всего. Они призывали одуматься, не нарушать естественный порядок появления на свет новой жизни.
– И все же я не совсем понимаю: что привело вас ко мне? – спросил Кир.
– Мне уйти? – поинтересовался Коллинз у обоих.
– Не стоит. Кир… могу я вас называть Кир? Кир может подумать, что у меня есть какие-то секреты. А я открыт, как книга. Как бумажная пыльная книга.
– Моя жена любит такие, – не удержался Кир.
– В самом деле? – Маска второй кожи отразила легкую степень удивления на лице гостя. – Замечательная женщина. У вас есть дети, Кир?
– Благодаря вашему проекту скоро появятся.
– Естественным путем или?..
– Жена хочет испытать все эмоции.
Кир говорил о жене с гордостью.
– Замечательная женщина, – повторил его собеседник и осторожно почесал щеку. – И мы плавно перешли к причине моего появления здесь. Видите ли, протестующие, их немного, но они есть, требуют свободы выбора. Хотя никто их ни в чем не ограничивает. Решено создать отдельный район, целый город в городе для тех, кто хочет жить по-старому. Чтобы они не чувствовали никакой дискриминации, для них создадут развитую инфраструктуру, построят медицинские центры, где профессионалы смогут дать их естественному течению жизни полноценное развитие: легкое родовспоможение, обеспечение медпомощью, достойная старость. Ведь для них, отказавшихся от новых возможностей, к сожалению, недоступным останется и более продолжительный период молодости.
Кир отразил его жест, щека зачесалась.
– Разве создание отдельного района… города в городе не дискриминация? – поинтересовался он.
– Они сами требуют отделения, – вмешался Коллинз.
– Увы, господин Коллинз прав. – Важный гость реагировал спокойно. – Считают, что их дети, будущие и имеющиеся, не должны… хм… развращаться. Это я почти цитирую. Мы не можем держать людей силой, при этом допускаем факт, что кто-нибудь из них передумает. Наши двери открыты, а они пусть решают сами, сколько замков повесят на стену.
– Стену? – спросил Кир. – Это ведь не просто игра слов?
– В чертежах обозначена стена. Они назвали свой новый дом Восьмым районом. У них есть свои стратеги и ораторы, я даже немного завидую символизму, который они вложили в название. Восьмерка – символ гармонии и бесконечности. В цифре восемь и правда есть что-то особенное, она ведь повторяет сама себя. Цикл жизни, цикл рождения. Стоило перехватить у них восьмерку, – он усмехнулся. – Они считают себя приверженцами естественной цикличности, а мы – бесконечного стремления к совершенству. Но, с другой стороны, цифры принадлежат всем и не принадлежат никому. Как, собственно, и человек, ведь так?
– Скорее всего, – не сразу ответил Кир. – Простите, я до сих пор не понимаю моей возможной роли.
– О, все просто. Мы собираем команду профессионалов, способных организовать на первых порах слаженную работу в уже имеющемся медцентре нового района. И господин Коллинз любезно порекомендовал вас в качестве главного врача.
– С сохранением места в Perfectum, – вставил директор, – с повышением заработной платы и предоставлением рабочего транспорта. Более того, если вы заинтересуетесь предложением, то Perfectum, возможно, первыми получат все условия для проведения корректуры на взрослых.
Брови Кира взлетели одновременно с руками, он столько не жестикулировал лет с десяти.
– Есть такая возможность? Я думал, разработки пока на начальной стадии. Когда мы проходили практику, я и мечтать не смел, что когда-нибудь смогу помогать людям любого возраста.
– Заманчиво, Кир, скажи! – Коллинз подпрыгивал в кресле. – Если бы ты знал, чего стоило держать от тебя в тайне сегодняшнюю встречу. Мы планировали ее за месяц. Я хотел увидеть твою реакцию, и она не разочаровала!
Кир отодвинул сизигиум, чтобы видеть обоих.
– Жена мне сегодня обещала сюрприз, но не думаю, что она сможет меня удивить больше, чем вы!
Настроение, испорченное скучными клиентами, поднялось до головокружительных высот, Кир ликовал.
– Я дам вам две недели на размышление. – Его кумир пришел исполнять мечты и говорил с ним на равных. – Поговорите с женой, обдумайте. Я буду рад видеть в деле именно вас. Я получил рекомендации из вашего университета, да, они все с теплом вас вспоминают. Вы отличились не только в генетике, но и в хирургии. Не удивляйтесь, по долгу работы я все обо всех знаю. Отзывы коллег, директора и, что важнее, клиентов. Результаты проведенных корректур. И, признаюсь честно, мои личные предпочтения. Я рассмотрел множество кандидатур. Но ваш бонсай, безусловно, расставил все точки над «i».
Коллинз пискляво рассмеялся.
– Да, да, – Кир тоже улыбнулся, – я подумаю! Вы можете…
– Время позднее, у вас же столик заказан? Нельзя заставлять жену ждать. Через две недели я появлюсь в вашем кабинете, и вы озвучите оставшиеся вопросы, если прежде дадите согласие.
Память Кира ускользала, темнела, выталкивая меня прочь. Я очнулась с большим трудом, после сочных красок воспоминаний спальня с зеленоватым освещением казалась призрачной. Словно там, в планшете, текла настоящая жизнь, а по коридорам и отсекам Ковчега проходила выдуманная.
«Я где-то слышала голос этого мужчины. Почему Кир ни разу не назвал его по имени?» – я ковырялась в куске мяса. Мне наконец-то поменяли диету, потребовались белки. К мясу прилагался нежный горошек и картофельное пюре – счастье для любого, выросшего в нашей колонии. Я вяло жевала, почти не различая вкуса: «Где же я слышала? Точно! Кир говорил с ним по телефону после приема Карен! Он все же согласился. Получается, эксперимент над Карен исходил от его проекта». Голова кружилась, я складывала свалившуюся на меня информацию в аккуратную стопочку, но она тут же рушилась, погребая меня под несвязными мыслями.
Вокруг образовалось пустое пространство, девочки обходили меня стороной. Кью откровенно крутила пальцем у виска, Эн, сидевшая напротив, сказала:
– Она, наверное, плохо себя чувствует.
– Будь мои дела столь плохи, мне бы тоже еда не лезла в горло, – заявил кто-то из девчонок.
Я запихивала в рот горох, потому что полагалось есть, не разговаривала, потому что не могла разговаривать. Они окончательно перестали быть моей действительностью. Что ж, по крайней мере, Стиратели к моему поведению не придерутся.
Медик поднял дозу вводимых инъекций до максимума, но монитор молчал.
– Она непригодна, – доложил он Стирателям.
Балкон пустовал. Краем собственного сознания я понимала – без результатов мне конец, но мной управляло чужое настроение.
У корректора Кира такая же папка, как в моем планшете. «Декоративные дети» оказались глобальным проектом, соединившим несколько судеб, включая мою. Ликвидация страшила меньше мысли о том, что я вторглась в запретное. Возможно ли, что доставшийся мне шарик принадлежал корректору? Но в таком случае откуда в нем воспоминания Карен?
Зенон поджидал меня возле душевой после вечерних гигиенических процедур. Я ухватилась за невидимость как за спасение.
– Ты можешь себе представить, у него такая же папка!
Я разрывалась от эмоций. Зенон шел с каменным лицом, мы проскользнули вдоль коридора, я еле дождалась, когда минуем стражу и вереницы детей, и кинулась на него с будоражившими открытиями, совершенно забыв о наших планах. Меня потряхивало, от волнения я выбивалась из действия его силы, он сжал руку сильней.
– И даже больше! Был такой проект! Из-за него общество разделилось!
– Ты обещала не читать.
– К нему кто-то пришел, странный тип с неподвижным лицом. Мышцы не двигаются, ни брови, ни губы. Лицо как маска нашего Лидера, но гораздо хуже. И он предложил Киру поучаствовать в эксперименте. Я уже путаюсь в их экспериментах. Кир не согласился, жена уговорила его отказаться. Она сказала, что нельзя ни под каким предлогом участвовать в разделении людей. Знала бы она, как нас распределяют… Вообще она хорошая, Амелия. Она была уже беременная, хотела его обрадовать, а он все время о своем идейном вдохновителе говорил. Короче, она его кое-как убедила, и он отказался. И знаешь, чем все обернулось? – Я захлебывалась историей, открывшейся мне. – Зенон, ну Зенон, слушай же. У них ребенок с каким-то синдромом Мофона… Муфлона… Не помню! А они ему, ну, руководство клиники, где он работает: «Разрешение на генетическое вмешательство не дано». Представляешь?
Я шептала тихо, быстро, путаясь в словах и даже буквах. Зенон дергался, я тянула его на себя, ковыряла дырку на его рубашке.
– Они ему отомстили. За то, что не согласился, – на тебе! Так и сказали: проект проектом, но раз жена твоя хочет естественно рожать, пусть все естественно и будет.
Я видела, что произошло дальше, события разворачивались по моему желанию, легко, ярко. Я стояла рядом с Киром и его покровителем, который появился в минуту отчаяния, словно взял на нюх.
– Зенон, смотри, – выдохнула я, ощутив очередную волну жара, – я могу показать.
Зенон ахнул…
– Не все потеряно, друг мой. Слышал о вашей беде и считаю, нельзя отыгрываться на вас, все же мы ратуем за свободу выбора. – На этот раз он пришел в разгар рабочего дня. Вестибюль оброс цветами и кустарниками за полгода, что прошли с последнего разговора, Кир обустраивал выделенный ему этаж.
– Разрешение… К нам ходят все кому не лень. А мне отказали. Неэтично! Проект не принят окончательно! Знаете что? – Кир чуть ли головой о стол не бился, воспаленные глаза горели. – Позавчера ночью я перенес необходимую аппаратуру. Я все сделаю сам.
– Хотите провести корректуру в домашних условиях?!
– Только мне ограничили доступ в хранилище. Вы поможете мне? Они выдают материал непосредственно перед посещением клиента и проверяют количество каждый вечер.
– Опасно, Кир, я бы не советовал. Как бы не кончилось плачевно. Для вашей карьеры. И, возможно, для вашей дочери. Хотя я ничуть не принижаю вашего опыта и способностей исправлять ошибки.
– Дочь, да, у нас дочь… Вы знали?
Ответа не последовало.
– Что бы вы сделали для своей дочери?
– Не говори ему, не смей! – закричал Зенон. Мне пришлось зажать ему рот, хотя обычно он контролировал мою чрезмерную громкость.
– Они нас не услышат, ты что? – зашипела я.
– Я бы не оставлял попыток.
– Вы поможете мне? – Кир умолял.
– Уже помогаю. – Он достал из кармана маленький контейнер. – А вы мне. Прежде чем отдам, – молящие руки Кира зависли над столом, – я снова прошу вас подумать над моим предложением.
Кир закивал.
– Пожалуйста!
– Яра, хватит. – Зенон побледнел, на несколько секунд я перестала его различать. – У меня голова разорвется.
– Он сделал это! – Я не могла остановить поток слов, но образы сумела удержать.
Зенону явно было плохо, его колотило.
– Положил Амелию, жену, на стол на кухне. У них большой двустворчатый интерактивный холодильник, и Мираж можно транслировать прямо на него. А плитка чистейшая… Заставил всю кухню аппаратурой – голографический проектор, роботизированная клешня с иглами, почти как в здешних лабораториях. И ввел эту гадость, позволяющую менять гены местами. Не знаю, не понимаю, что там. Он долго сверялся с данными, ребеночек такой маленький, страшненький, скукоженный в животе. Три дня потом следил. Вроде шло хорошо. Он обрадовался, жена на обследование сходила. Пару недель – и ребенок замер. У него не получилось. Первый раз не получилось! Через три месяца Амелия повесилась прямо в спальне. И мужик этот тут как тут. Тогда Кир и согласился. Сказал ему «да» прямо на кладбище. Ты видел когда-нибудь кладбище? Широкое, просторное место, спокойное. Деревья и серые камни, на камнях мелькают кадры из жизни и слова, которые в этой жизни недосказали друг другу. Никто никого не кидает в растворитель. Ты можешь себе представить?
Я бы болтала без умолку, но Зенон потащил меня в лифт. Он весь подобрался, крепко сжал губы, как будто боялся говорить или его тошнило.
– Как, объясни, я попал туда? – выдавил он сквозь зубы, когда мы очутились в лифте. Усадил меня на сиденье, пристегнул, грузно опустился рядом. Лифт поехал вниз. – Я мог коснуться его, их. Ты безрассудная, Яра! Ты погубишь себя.
Зенон растерял привычное добродушное спокойствие. Он почти рычал:
– Жаль, что я не могу стереть твои слова и всю тебя из памяти.