Когда умер, к большому счастью миллионов людей, Сталин, «ленинградское дело» было пересмотрено первым. Мама вернулась в Ленинград. Она не переставала ждать папу. А спустя полтора года мы получили странный документ, в котором сообщалось, что папы не стало 29 октября 1950 года. Причём причина смерти была не указана, стоял прочерк. Не указано было и место смерти. Но мама всё равно продолжала его ждать. До конца своих дней она была верна его памяти.

Папу и всех нас реабилитировали 14 мая 1954 года. И мы вернулись в Ленинград.

Мама была человеком необыкновенно хлебосольным. Любой входящий в наш дом сразу должен был сесть за стол. Очень много людей приезжало к нам из того города, где родилась мама. Бабушка наша каждый год приезжала к нам зимой, но потом удержать её было невозможно, она рвалась к себе на Кавказ.

Доброта мамы, удивительный её ум поражали нас. Она много читала, очень любила театр, часто посещала его, пока это было возможно.

В Ленинграде я поступила в Университет, вышла замуж за Всеволода Александровича Вербицкого. У нас родились две дочери. Без помощи мамы я не могла бы вырастить старшую дочь Елену. Мама очень помогла мне вырастить и младшую дочь Викторию, хотя к тому времени у нас уже была прекрасная няня; помогла и моей сестре Наташе вырастить её дочку Таню, мою племянницу. Я в неоплатном долгу перед мамой. Когда случается свободная минута где-нибудь в самолёте, я думаю о том, как мало я дала маме, как всегда была занята, и очень тяжело становится на душе.

Всеволод Александрович умер в 1998 году. Я благодарна ему за многое в нашей общей жизни, но особенно за то, что он больше меня общался с мамой, поскольку был свободнее, чем я. И именно с его стороны она видела настоящее внимание и любовь.

Л. А. Вербицкая с мамой, Анной Степановной. 1948

– Чему Вас научили годы, проведённые в детдоме?

– Я была, к сожалению, не в детдоме. Если бы это был детский дом, наверно, мне было бы гораздо легче. Но я считалась дочерью врага народа. Какой это мог быть детский дом?

Я была в детской трудовой исправительной колонии, в которой сидели осуждённые девочки-преступницы. Там были и проститутки, там были те, кто входил в воровские банды и реально участвовал в том, что делали эти банды. Всё было серьёзнее, чем в детском доме. Мне было тогда 14 лет, и поэтому я уже в детском доме быть не могла.

– Одна из газет писала, что из этих девочек-колонисток Вы собрали комсомольскую организацию. Это так?

– Да, это так. Несмотря на то что в исправительных учреждениях были запрещены комсомольские организации, у нас в колонии принимали в комсомол. Ведь не все эти девочки были преступницами. Кто-то оказался в колонии случайно. Кто-то исправлялся. Многие хорошо учились и хорошо работали на швейном производстве, было там такое. Так почему же их не принять в комсомол?

Я помню и добрые моменты, которые там случались в моей жизни, и хороших людей, с которыми там встретилась.

Я никогда не забуду заместителя начальника колонии Викторию Николаевну Карпову, которая была потрясающим человеком. Она смогла вызвать у воспитанниц колонии интерес ко мне. Все эти девушки пережили много трудностей. Многие никогда не учились. Многие ничего никогда не читали. Каждый вечер они приходили ко мне, садились на пол, и я им рассказывала и пересказывала всё, что могла: романы Толстого и Достоевского, стихи Пушкина, пьесы Чехова и многое, многое другое.

И ещё, Вы знаете, даже там я встречалась с удивительными людьми. Нас время от времени водили в баню. Понятно, нужно было, чтобы мы мылись хотя бы раз в неделю. Так вот, банщиком был удивительный человек, который нашёл момент, подошёл ко мне и сказал: «Ты должна помнить, что твой отец ни в чём не виноват. Ты должна верить в него».

А я и верила. Даже когда меня в течение довольно долгого времени заставляли отказаться от отца, не применяя физических мер воздействия, но морально, я всё-таки этого не сделала, от отца я не отказалась. До сих пор я убеждена, что более честного, порядочного и преданного своему Отечеству человека не было. Он любил свою Родину, но так получилось, что его не стало…

– Вы когда-нибудь вели (или ведёте) личный дневник?

– Я не вела дневники никогда. Наверно, потому, что у меня никогда не было для этого времени. А может, по какой-то другой причине.

– Помните ли Вы свою первую любовь, возможно, ещё школьную? Знаете ли, как сегодня живёт этот человек?

– Помню, конечно. Но случилась она не в школе. Если Вы знаете, в моё время школы были женские и мужские. Это, конечно, не мешало нам общаться, но если Вы вспомните, в школе мальчики и девочки учились отдельно…

Л. А. Вербицкая после свадьбы. 1956

20 октября начался мой 8 класс в 239-й школе Ленинграда, самой лучшей в городе. В прошлом году эта математическая школа была признана лучшей в России, сейчас это прекрасный лицей. Я была арестована прямо на уроке и выслана во Львов. Повторюсь, что там только благодаря очень хорошему человеку Виктории Николаевне Карповой я могла посещать городскую школу (при колонии была только семилетка). Надо сказать, когда я туда пришла, и стало понятно, что моя 239-я школа далеко ушла по программе вперёд… А в то время довольно строго следили за тем, чтобы одно и то же изучалось в одно и то же время… Меня попросила директор 21-й львовской школы пойти учителем в пятый класс, и я там в течение двух недель вела уроки русского языка.

Благодаря Виктории Николаевне Карповой я поступила в университет. Она убедила начальство в том, что меня в колонии хорошо перевоспитали. Так что меня приняли на филологический факультет.

Вообще-то я хотела на медицинский, но мне не разрешили. Такое время было. Помните, «дело врачей»… Наверно, думали, что, закончив медицинский, я кого-то зарежу или отравлю…

Я очень хотела учиться на западном отделении филологического факультета, но это тоже было невозможно для «дочери врага народа», и я поступила на русское отделение.

Это судьба. Потому что за всю жизнь я ни разу не пожалела, что занимаюсь этим прекрасным делом – изучением родного русского языка, яркого, образного, очень богатого мелодически. Кстати, Дмитрий Сергеевич Лихачёв говорил, что прекрасно заниматься языком. Это так же приятно, как хорошо одеваться, но при этом совершенно бесплатно. Я помню, когда мы познакомились с ним, он был великолепно одет, красив, элегантен…

Ну а первая любовь меня нашла уже в университете. Я сейчас ничего не знаю об этом человеке. Хотя прекрасные воспоминания сохранились.

– В детстве Вы пережили блокаду Ленинграда. Влияют ли на Вас воспоминания о том времени?

– Влияют. Забыть это время совершенно невозможно. Всё время помнишь и думаешь о том, какие чудеса героизма, смелости, терпения, ответственности проявляли жители Ленинграда.

Я на каких-то встречах рассказывала слушателям о том, что самое большое впечатление на меня произвела одна история, свидетельницей которой я была.

Обычно после того, как заканчивался обстрел и мы выходили из бомбоубежища (бабушка нам говорила, когда мы должны спуститься в подвал, а когда можно остаться дома, это она решала, у неё было какое-то особое чутьё), я выбегала собрать осколки, которые лежали на улице. Их было не так уж мало. У меня к концу войны скопилось огромное количество этих осколков, самых разных. И я думала, когда вернутся с фронта папины братья, дядя Саша и дядя Володя, они мне расскажут, осколки каких снарядов я собирала… Так и было. Потом они мне рассказали, и я рассортировала эти осколки. Но когда папу забрали, мою коллекцию забрали тоже. Наверно, выбросили…

И вот я выбежала собирать осколки и увидела, что на саночках что-то везёт одна женщина. Довольно молодая, и то, что она везла, было большого размера и было закрыто холщовой тряпкой.

Она переезжала дорогу, и на какой-то неровности саночки перевернулись. И я увидела, что из-под тряпки на землю выпало несколько буханок хлеба. Со мной рядом было человека четыре, и я до сих пор не могу понять, как ни один из них не схватил этот хлеб и не убежал. Наоборот, они помогли ей положить этот хлеб на место и дотащить его в тот магазин, где её ждали.

Это было совершенно невероятно! Люди были истощены, умирали от голода… И при этом не схватить и не убежать… Они понимали, что этот хлеб нужно выдать как можно большему числу людей. Вы знаете, на какие кусочки продавцы делили буханки, чтобы каждому выдали норму хлеба, которая полагалась в это время…

Много было ещё разных моментов.

– Вы известная защитница русского языка, борец с нецензурными словами в русской речи. А самой приходилось так или иначе произносить эти слова?

– Да, я достаточно хорошо владею ненормативной лексикой – выросла в детской колонии, там другой речи поначалу и не было. Откровенно говоря, были в моей жизни случаи, когда, переходя из кабинета в кабинет, видя одно безобразие за другим, я про себя кое-что такое произносила.

Да, я считаю, что русский язык надо беречь. Философ Владимир Сергеевич Соловьёв, который был и талантливым филологом, считал, что каждый человек должен владеть тремя стилями речи: высоким – чтобы говорить с Богом, средним – чтобы общаться с собеседником, а низкий употреблять в беседах с самим собой, чтобы никто этого не слышал. У нас сейчас высокого стиля не стало, его место занял средний. Низкий же мы слышим везде. В том числе и по телевидению. Правда, там звуковыми сигналами пытаются что-то скрыть…