Жиль Делёз (1925–1995) выступил против подчинения принципу тождества, учрежденного еще Платоном с помощью теории идей, согласно которой копии должны оцениваться идеальным образцом. На этой основе в европейской культуре сформировалось понятие о представлении, предъявляющем существующее в его тождестве.

Согласно Делёзу, в современном мире переживается крушение системы представления, иллюзия тождества рассеивается и на первый план выходит различие. В этом контексте всемирную историю он предлагает рассматривать как движение кодирования и раскодирования потоков желания.

Всемирная история оценивается им ретроспективно, т. е. с точки зрения капитализма, который представляет собой в наиболее явной форме систему, оперирующую раскодированными потоками. В свете такого подхода история предстает как смена трех систем:

1) первобытная территориальная машина – «в первобытных обществах… никакого сверх-Я, никакой вины. Никакого отождествления специфического эго с целостными лицами, личностями – вместо этого всегда частичные и групповые отождествления, соблюдающие правило компактной склеенной серии предков, фрагментированной серии товарищей и кузенов»[36];

2) варварская деспотическая машина – в этом случае «на месте территориальной машины появилась мегамашина государства, функциональная пирамида с деспотом как неподвижным двигателем на вершине, с бюрократией как боковой поверхностью и передаточным органом, с жителями деревень у основания, исполняющими роль рабочих элементов»[37];

3) цивилизованная капиталистическая машина – она определяется «раскодированием и детерриторизацией потоков в капиталистическом производстве. Для обеспечения этого универсального раскодирования все средства хороши… …Буржуазное поле имманентности, определенное конъюнкцией раскодированных потоков, отрицанием любой трансценденции или внешнего предела, излиянием антипроизводства в само производство, устанавливает несравнимое рабство, задает беспрецедентное порабощение – больше нет даже господина, остались только рабы, командующие рабами, больше не нужно нагружать вьючное животное, оно само взвалит на себя ношу»[38].

Строятся такие исторические системы на основе управления различными потоками – желанием, долгом, деньгами, рабочей силой.

Первобытные люди всеми силами препятствовали образованию государства, стремясь удерживать баланс между различными сегментами власти. В условиях первобытного существования особую важность имела земля, на которой социум записывал свои отношения. Первобытная машина существовала до появления государства, поэтому функционировала посредством управления двумя элементами:

1) управлением происхождения, которое было связано с линиями родства, определяемыми опосредованно – через экономику, поэтому они не были системой матримониальных классов;

2) управлением союзом, единицей которого выступал долг, записываемый посредством специальных мет на теле или инициации.

Линии родства должны были совпадать с союзами, выполняющими экономическую функцию. Опосредованная определяемость системы родства лишала первобытную машину устойчивости, потому что кодировка потоков желания происходила через меняющиеся союзы. В связи с этим появлялась необходимость контроля над потоками обмена и производства, что осуществлялось, например, посредством церемонии потлача, запрета на инцест и другими ограничениями зародышевого потока.

С появлением денег три типа потоков – предметы потребления, предметы престижа и женщины – могли быть закодированы только как предметы престижа. Однако торговцы начинают использовать деньги для завладения секторами предметов потребления, традиционно принадлежавшими женщинам. В результате коды подверглись ревизии и первобытная машина стала разрушаться.

На ее месте начала выстраиваться варварская деспотическая машина. Ее основными элементами стали:

1) новый союз – мгновенное, а не в результате долгого процесса формирование, образование государства, которое становится собственником земель небольших первобытных племен и строится пирамидальным образом с деспотом на вершине, которому напрямую от бога даруется легитимность;

2) прямое происхождение, т. е. система матримониальных классов.

Варварская деспотическая машина придает особое значение письменности, и теперь социум ведет запись на пергаменте или монетах. Государство поглощает все элементы: землю, линии происхождения, производство и обмен. Все это включается в его систему кодирования. Один из главных элементов такого кодирования – торговля и роль денег. Отсюда возникает государственная монополия, сознательное торможение развития торговли, потому что деспотическая машина испытывает страх раскодирования потоков. Усиление и централизация государственного аппарата были связаны со стремлением знати противостоять укреплению нарождающейся буржуазии. Но абсолютистские государства не смогли удержать новые раскодированные потоки (деньги, рабочая сила, средства производства).

Богатство с помощью денежной абстракции превращается в капитал, крестьяне, освободившиеся от феодальной зависимости, становятся потоком рабочей силы. Соединение капитала и свободного работника создало капитализм. Так возникает цивилизованная капиталистическая машина.

Теперь не государство, а капитал становится главным оператором кодировки различных потоков. Капитализм – система, функционирующая на максимально раскодированных потоках. Но и капитализм не способен выдержать полное раскодирование потоков, поэтому он создает новые искусственные инструменты контроля, которые отличаются безмерной жестокостью, которая оказывается хуже первобытной жесткости и террора деспота. Капитализм – это не просто декодированные потоки, а обобщенное декодирование потоков, новая массивная детерриториализация, конъюнкция детерриториализованных потоков. Именно особенности этой конъюнкции делают капитализм чем-то всеобщим. Если варварская деспотическая машина основывалась на дизъюнкции записи, то капиталистическая машина – на конъюнкции: все декодированные потоки обрушиваются на производство, на производство ради производства. Капитал становится новым полностью детерриториализованным телом. Это уже не эпоха жестокости или террора, но эпоха цинизма, сопровождающегося странной набожностью (таковы две составные части гуманизма: цинизм – это физическая имманентность социального поля, а набожность – поддержание спиритуализованного прагосударства). Эпоха цинизма – это эпоха накопления капитала. Это уже не жестокость жизни или террор одной жизни против другой, но деспотизм после смерти.

На периферии в колониях и зависимых от капитала странах часть потоков постоянно ускользает от кодирования, что приводит к революциям.

Если для Гегеля бытие есть понятие, то для Делёза бытие – суть конкретного различия. Бытие является самодифференциацией сущего в его становлении. Благодаря такому анализу Делёз делает заключение: как таковой, априорной, личности не существует. Существует индивидуальность, или сингулярность, какого-то события, под которой понимается некий распространяющийся элемент, вплоть до соседнего, что обеспечивает возможность их соединения. Фактически выходило, что речь идет о случайной точке, которую невозможно вписать в механизм линейного становления, организованного триадой тезиса, антитезиса и синтеза. Субъективность, таким образом, имеет радикально случайный характер – субъект рождается и перерождается из состояний, которые он потребляет. Это есть то, что Делёз именует оксюмороном – «трансцендентальным эмпиризмом (телом без органов)», – состояние нестабильное, пребывающее в процессе перманентной трансформации.