Развиваемая Жаком Деррида (1930–2004) наука о письме (грамматология, впоследствии превратившаяся в деконструкцию) раскрывается в неразрывной связанности с началом истории как опыта и как знания. Деррида показывает, что в ходе долгой эволюции линейное фонетическое письмо одержало верх над всеми другими видами письма:

1. Ранее существовала мифограмма, в которой все аспекты письма (искусство, религия, экономика, техника) сливались в неразрывное единство.

2. Линейное фонетическое письмо вытеснило мифограмму, став основой линейного (по прямой или же по кругу) понимания истории, которое и поныне преобладает в европейском сознании.

3. В современном мире эпоха господства линейного письма и соответствующей ему модели мысли заканчивается, что предполагает новую организацию пространства и времени, которая передается неметафизическим письмом, связанным с опытом отсутствия и различия.

Деррида призывает учиться думать так, чтобы не убивались шансы будущего, чтобы оставались возможности нарушения привычного хода истории, вещей, времени, что неотделимо от утверждения инаковости и тем самым – справедливости, превосходящей право (закон, правосудие).

Справедливость здесь предстает как неподчиненность никакому расчету. Справедливость – это приход непредсказуемого как дара и открытости «другому».

Поэтому деконструкция не является чистой негативностью. Она лишь стремится вырваться за рамки старой оппозиции «европоцентризм – антиевропоцентризм», чтобы избавиться от предсказуемости, которая задавалась платоновским эйдосом или кантовской регулятивной идеей.

Деконструкция сталкивает нас с пределом, с краем, с невозможным как не деконструируемым, с тем, чего нет, с тем, что, как уже говорилось, может наступить, а может и не наступить. Тем самым она делается во имя чего-то, а не просто ради самой себя, – в конечном счете для того, чтобы утверждать существование чего-то недеконструируемого. И в этом смысле, как полагает Деррида, она имеет дело со справедливостью, которая является опытом того, относительно чего опыт невозможен. Опыт как бы изначально апоритичен: он одновременно и невероятен, призрачен, и необходим. Призраков не следует изгонять, к ним необходимо проявить гостеприимство нашей памяти, делая это ради заботы о справедливости. Дать «место» недеконструируемому – таков смысл справедливости.

Ключ к пониманию справедливости именно в том, чтобы не считать ее эйдосом, регулятивной идеей, идеалом, моделью или парадигмой, применимой как универсальное к частному, но видеть в ней язык, который требует контекстуального конкретного использования. Она может возникнуть только там, где есть апория, где путь заблокирован, где приходится биться в каменную стену. Таково условие историчности, морали, этики и прогресса, в том числе и усовершенствования закона. Но справедливость не есть закон. Справедливость есть то, что дает нам импульс, толчок, побуждение к усовершенствованию закона, т. е. к его деконструкции.

В деконструкции Деррида видит концепцию ответственности перед другим и за другого. Ему не нравятся ни либерализм, ни коммунитаризм, ни эссенциализм, ни конвенционализм. Философ должен подвергать себя опыту невыносимых апорий, через которые открывается справедливость.

Деррида убежден, что, с одной стороны, мы не можем адекватно выразить и спроецировать на будущее то, что мы реально хотим изменить в настоящем, и, одновременно с другой стороны, мы не должны приносить настоящее в жертву некоему воображаемому идеальному будущему.

«Не можем, не должны», однако мы делаем это, так как склонны гипостазировать наши желания. Поэтому соотнесение этих взаимоисключающих ограничений в единой формуле возможно только в реальности события, конкретно «здесь и теперь».

Нам кажется, что в нашем настоящем мы как бы пребываем, относя будущее к особой сфере нашей деятельности, где, как мы полагаем, мы и творим историю. Однако в настоящем нам дано (объективировано) то, что когда-то было будущим. И в этом ракурсе наши действия в контексте реализовавшегося прошлого предстают как история. Настоящее и есть история. Так у Деррида складывается особая форма историзации настоящего.

Будучи захваченными глобализирующимися процессами, растворяясь в них и противодействуя им, мы стремимся нащупать измерение, которое будет связано с открытостью к будущему, невидимому из того контекста и того места, в котором мы находимся в данный момент. Однако опорой движений и побуждений в нас самих является парадоксальное осознание того, что мы уже находимся в будущем – только не утопическом и не телеологическом, но в том будущем, которое когда-то в истории было будущим из прошлого (и для прошлого). Здесь перед нами предстает то, что история невозможна без повтора и трансформации. Именно такая повторяемость и воспроизводимость являются условием историзации без привязки к начальному контексту.