В своих работах Мишель Фуко (1926–1984) стремился показать, что исторический факт, поданный как факт реального прошлого, оказывается инструментом власти, средством манипулирования людьми, препятствующим развитию их субъективности. Деятельность Фуко была борьбой против такого манипулирования и навязывания обществом того или иного образа истории.

Как и у постструктуралистов, у Фуко не было особого уважения ни к историческому источнику, ни к построенной им исторической схеме. Он отказывался признать возможность выявления того, что люди действительно думали и делали в прошлом. Выявляемая историком истина ассоциировалась у него не с обязательностью, а со свободой. Он не отделял истину от вымысла, считая ее инструментом, созданным для того, чтобы сформировать свою субъективность.

Фуко преобразовал разграничение между идеями и образами в различие между историей идей и историей дискурса:

1. История идей ищет преемственность между прошлым и настоящим, показывая, как исходная идея проявляется в новом историческом контексте.

2. История дискурса обнаруживает разрывы в истории, когда образы постоянно присваиваются и используются заново, чтобы передать не имеющие к ним отношения идеи.

В рамках истории дискурса традиция, с ее претензией поддерживать непрерывную связь с доступным памяти прошлым, оказывается фальсификацией, потому что под воспоминаниями, канонизированными в официально одобренной традиции, скрывается множество воспоминаний противоположного содержания. Таким образом, мысль Фуко заключалась в том, что каждая эпоха не столько отбирает образ прошлого из сохранившихся воспоминаний, сколько реконструирует его в соответствии с текущими потребностями. Поэтому история дискурса позволяет историкам разбираться во множестве форм, в которых может храниться память о прошлом.

Фуко разрабатывал историографический метод, который имеет дело скорее с риторическими формами, оправдывающими институциализацию, чем с развитием самих институтов. Историческое прошлое является риторическим конструктом настоящего, а стиль исторического исследования, так же как и количество собранных фактов, определяет способ представления прошлого.

Выбор такого подхода к истории объяснялся тем, что философским предметом исследований Фуко было не стремление к истине, а изобретение способов поиска истины, не видение автора, а место его сочинений в более широкой системе координат дискурса. С его точки зрения, тексты не отражают, а скорее создают идентичность автора, которая берет свое начало не в самом тексте, а в его связях с другими текстами.

Тексты, как события или личности, обладают историчностью, т. е. предоставляют самые первые свидетельства того, каким образом наше знание о прошлом было конституировано. Это происходит в диалоге, поэтому дискурс является исторической конструкцией, развивающимся диалогом, а не некоей данностью авторских идей представлению. Дискурс – это передача и создание знаний через паутину интертекстуальности. И способ, которым мы кодируем знания, определяет способ, каким мы постигаем мир.

Поэтому историку следует не возвращаться к какому-то мифическому началу и от него двигаться вперед, а идти от настоящего назад – к прошлому. Любое событие на этом пути можно оценивать как знак нового уникального направления, а не как некую общую тенденцию прошлого, которую это событие, по общему мнению, подтверждает. В этом состоит суть методологического принципа Фуко. Дискурс создает свои собственные цепи интеллектуальной преемственности, не обращая внимания на намерения автора.

Можно сказать, что метод Фуко является антигерменевтическим, так как отвергает представление о том, что задача историков состоит в расширении горизонтов интеллектуальных традиций, внутри которых они себя обнаруживают. Дискурс, как утверждает Фуко, создает полностью новый порядок понимания. Каждый дискурс открывает новую интеллектуальную перспективу, отодвигая тем самым в тень старые. Благодаря дискурсивным практикам память вечно изменяется. Архив истории, объясняет он, является не хранилищем фактов, лежащих в основе интеллектуальных традиций, а скорее описью бесчисленных дискурсивных практик, через которые эти традиции изменялись со временем. Под термином «архив» Фуко понимает «не сумму всех текстов, сохраненных культурой как документы своего прошлого и свидетельство поддерживаемой тождественности, и не институции, которые в данном обществе позволяют регистрировать и сохранять дискурсы, память о которых желательно хранить, а свободный доступ к которым поддерживать; но, скорее, причину того, что столько вещей, сказанных столькими людьми на протяжении стольких тысячелетий, появились не только посредством законов мысли, не только благодаря стечению обстоятельств, не просто как знаки на уровне словесных перформансов того, что смогло развертываться в порядке разума или в порядке вещей, но того, что они появились благодаря всей игре отношений, характеризующих собственно дискурсивный уровень; что вместо того, чтобы быть случайными фигурами, как будто привитыми почти случайно к безмолвным процессам, они рождаются согласно частным закономерностям; одним словом, что если есть сказанные вещи, то непосредственную причину нужно искать не в вещах, являющихся сказанными, и не в людях, которые их сказали, но в системе дискурсивности, в устанавливаемых ею возможностях и невозможностях высказываний»[31].

Каноны литературы, как и поворотные пункты истории, представляют собой объекты веры, формирующие ту традицию, которую они призваны утверждать. Поэтому в ранних исторических исследованиях Фуко так много занимается изучением дискурсов, используемых для оправдания отклоняющегося от нормы поведения.

Фуко показал историкам, как дискурс приобретает форму и как эта форма, в свою очередь, ограничивает наше понимание прошлого. Личности, события, даже социальные и экономические тенденции отступают перед властью риторики, превращающей их в абстракции, а это означало, что историческое полотно можно анализировать анонимно и «позиционно», не прибегая ни к индивидуальной психологии, ни вообще к личностям и именам как самоактивным центрам истории, генерализирующим исторические события при помощи классических философских категорий.

Подобное безличностное описание истории обогатило возможности науки, расширило ее горизонт, потому что все это позволило писать истории «позиций» и «структур» и их трансформаций, а не истории «людей» в прежнем смысле традиционной историографии.