Во Франции в 70–80-х гг. XX в. начинает складываться направление, названное «новая философия», объединившее молодых литераторов и философов (Ж.-М. Бенуа, М. Герен, А. Глюксман, Ж.‐П. Долле, К. Жамбе, Г. Лардро, Ф. Левин, Ф. Немо). Самим именем это объединение было обязано своему единомышленнику Бернару-Анри Леви (род. 1948).

Бывшие леворадикалы, смыкающиеся с консервативными кругами, притязали на создание новейшего варианта утверждения бессмысленности истории и проповедовали тщетность попыток революционного изменения мира, хотя и не оставляли его либеральной критики. В этом смысле для них характерны полемическая направленность против марксистского понимания смысла истории, а также особое заострение темы «репрессивности разума» как «патологии власти» в истории.

Б.-А. Леви выстраивает свое понимание истории через указание на связь философии и политики. Он считает, что необходимо сменить прежнее обращение философии к выяснению соотношения бытия и сознания на анализ «патологии власти» в истории. Стремление к власти Леви провозглашает основой всего, что происходит в истории.

Власть для «новых философов» не есть какое-то единое, субстанциальное начало, последовательно, поступательно развертывающееся в истории. «Господин» для них не что иное, как сам мир в различных проявлениях. Постструктуралисты и «новые философы» возвещают о неискоренимости «патологии власти» в истории. Поэтому «новые философы», как франкфуртские теоретики, понимают историю как «царство зла».

По Леви, присущее человеку желание всегда приводит к рождению власти; таким образом, желание совечно власти. И такой немыслимый без желаний человек в силу своей природы становится извечным носителем отчуждения. История – это царство отчуждения, которому нельзя положить конец. Но дело, однако, не в том, чтобы провозгласить отчуждение вечным спутником человека, важно постигнуть его социальные корни, конкретно-исторические проявления.

Вслед за М. Фуко Леви констатирует «смерть человека». Индивид, согласно его рассуждениям, прекращает свое существование тогда, когда начинается история. Он утверждает, что индивида не существует, так как он растворился в чередующихся и одинаково враждебных ему структурах власти. Власть уничтожает индивидуальность в ее уникальности, поэтому она является «радикальным злом», совечным истории.

Из этого можно сделать вывод: не может быть и речи о каком-либо гуманистическом смысле истории. Индивид умер, еще и не родившись в истории. А всякое восстание против существующего положения дел, закрепленного в той или иной структуре власти и языка, оборачивается новыми узами рабства.

XX в. породил новые общечеловеческие формы отчуждения, например научно-техническую и военную. Следовательно, формы отчуждения только множатся в истории и их преодоление невозможно в силу существующего извечного источника зла в самом человеке.

Но тогда возможно ли говорить о существующем в истории прогрессивном развитии общества? И можем ли мы сформировать понятие о единой истории человечества?

Леви отвечает, что:

1) у нас нет никаких объективных критериев для того, чтобы утверждать о единстве истории. О ее единстве можно говорить лишь как о своеобразной «пульсации» стремлений к власти, получающих различное закрепление в государственных образованиях и языке;

2) история как измерение «патологии власти» не предполагает поступательного прогрессивного развития общества. Ее удел – нарастающее зло. Поэтому все, что казалось в свое время представителям классической западноевропейской философии движением человечества к лучшему будущему, радикально переоценивается и предстает углубляющейся деградацией.

Крушение революционных надежд связано с завершением истории, которое знаменуется установлением капитализма. Капитализм есть та стадия «радикального зла», которую современному Западу превзойти не дано. И вся история, по Леви, стремится именно к этому заранее запрограммированному финалу.

Фашистская диктатура стала наиболее ужасным детищем современного капитала, хотя сам капитализм не прибегает к прямой диктатуре, выступая как наиболее «мягкое» из проявлений «радикального зла». Леви также не верит и в возможность существования общества, основанного на принципах демократического социализма. Более того, капитализм для него все же более приемлемое «необходимое зло», в то время как наибольшая степень угрозы человечеству исходит от социализма, техники и желания, т. е. больше всего необходимо остерегаться тоталитаризма с лицом технократии, секса и революции.

В результате Леви приходит к идее бессмысленности истории, провозглашает несуществование самой исторической реальности как объективного процесса, а знание о ней всецело производным от «патологии власти». Стало быть, истории как науки тоже не существует.

Однако понимая, что тотальная критика не может постоянно оставаться самоцелью, возникает ностальгия по интерпретации истории в свете традиции, религиозного мировоззрения и абсолютных ценностей. Поэтому, придя к такой трактовке истории, Леви считает, что остается лишь призывать каждого к индивидуальному спасению от гнета «патологии власти» и допустить веру как основание непрекращающегося сопротивления индивида несправедливости и насилию, царящим в мире. Отвергнув коллективный бунт леворадикального толка, Леви принял мессианизм индивидуального протеста.