Франсуа Фюре (1927–1997) ставил перед собой задачу показать, что историческое событие больше зависит от образов, через которые это событие репрезентируется, чем от тех или иных реальных фактов, например социальных переворотов (как в случае с революциями).

Более значимы не столько сами события, сколько риторические утверждения об их смысле. Именно образы, которые привносятся в политические дискуссии, устанавливают лингвистический код, которым начинают пользоваться при воспоминаниях о событии. Таким образом, согласно Фюре, то, что остается доступным из представлений о Французской революции, связывается не с реконструкцией направления ее замысла, а с описанием образов, изобретенных ее участниками и увековеченных историками. Фюре, можно сказать, подготовил путь для деконструкции мнемонических мест французской нации, которую предпринял через несколько лет П. Нора.

По утверждению Фюре, то, что историки левых взглядов представляли в качестве социальной революции, было на самом деле революцией в риторике. Якобинцы оказались теми, кто смог начать формировать общественное мнение посредством своего образа речи, поэтому якобинство стало самым важным наследием революции, т. е. его влияние обусловлено не столько представленностью партией, сколько тем образом речи, который установил конвенцию революционного дискурса. Якобинский дискурс был больше чем идеологией, так как он стал конституционным модусом новой политической культуры. Поэтому, как и Фуко, Фюре выдвигает предположение, что дискурс является первичным элементом новой исторической реальности.

Созданный якобинцами словарь под видом нравственных проблем кодировал политические дискуссии о будущем, перенеся тем самым аспект нравственного авторитета и идеологии на второй план. С точки зрения Фюре, революция стала важнейшим событием скорее вследствие изобретенного ею символического политического языка, чем в силу тех социальных преобразований, которые ей обычно приписываются. Если у Мишле история была связана с поддержкой традиции, то у Фюре, наоборот, она требовала деконструкции коммеморативных форм.

Он считал, что одержимость прежних историков поиском оригинальных документов, их ориентация только на текст показывали историю не в виде событий, а как комплекс политических документов, что вело к упрощенным моделям интерпретации.

Фюре, восхищаясь солидной фактической базой исследований, умением правильно разбираться в сложных ситуациях, видит во всем этом ограниченность, т. е. реализацию лишь одной идеи – сохранения памяти (в частности, о революции), реконструированной для того, чтобы соответствовать планам на будущее (сначала якобинским, а позже и коммунистическим). За реализацией этой цели оказывался проигнорированным целый ряд вопросов, которые были оставлены без ответов. В частности, отмеченная однобокость предшествующей историографии не позволяет проинтерпретировать и понять власть как воображаемый дискурс. Видение же истории через такую призму уничтожает традицию, поэтому можно смело утверждать об исчерпанности духа Французской революции и что якобинская традиция также завершила свой путь.

Призыв Фюре к интерпретации данных при помощи воображения был с восторгом подхвачен академическими историками, так как благодаря этому историк может достигать близости к самым разным традициям, создавая фундамент для интеллектуальной рефлексии и раздумий о потомках.