Обливаясь потом от этой ужасной июльской жары, он уже собрался перешагнуть порог, как внезапно остановился в дверях и замер.

Откуда-то послышались резкие неприятные звуки будто кого-то тошнило.

Казалось, мучительные рвотные позывы вместе со всем нутром рвались наружу, но до горла так и не доходили. Кто это может быть? Ани? Должно быть, Ани. Собираясь утром в колледж, она завела этот разговор:

– Ну, давай, разбирайся с этим, уже прошло больше 10 дней.

Он посмотрел на нее с недоверием:

– Ты не ошибаешься?

– Поверь уж мне.

– Как? Ты дату не перепутала?

– А что тут путать? Четырнадцатого начался праздник Холи[19], пятнадцатого бросались друг в друга красками. Вот в ту ночь это и произошло, припомни. С пятнадцатого по пятнадцатое, уже месяц прошел, что нет? Сегодня уже двадцать восьмое. И потом, у меня каждый раз еще за пять дней до того…

– Но мы же были осторожны! – занервничал он.

– Глупости не говори! Что, ты не мог потерпеть? Сколько раз я тебе говорила – нет, а ты меня слушал? Решил, что сам во всем разбираешься… мол, не будет ничего. Эти дни самые безопасные… и что теперь?

– Да ладно. Все будет в порядке, – пытаясь ее обнадежить, на самом деле он хотел убедить самого себя. – Подождем еще несколько дней.

– Думай, что нам делать, здесь медлить нельзя.

– Вернусь из колледжа, поговорим, – сказав это, он ринулся вниз по лестнице.

Его догадка оказалось верной. Звуки доносились из ванной. Он быстро устремился туда. Стоны становились все слышнее. Совсем ей худо, а весь дом будто вымер! Наверняка все домашние посапывают себе потихоньку в прохладных укромных уголках. Даже если и слышат какие-то стоны, что им до этого! Никому в этом доме ни до кого нет дела. Мать с невестками и так-то не ладит. День и ночь все с бабушкой возится. С тех пор, как та прикована к постели, она и сняла с себя все прочие обязанности.

Около душа он хотел окликнуть Ани, как вдруг застыл, увидев мать, сидящую на полу. Пола ее дхоти неопрятными складками расплылась в воде, скопившейся на голом полу. Всегда скрывающиеся под концом сари волосы с проседью теперь были растрепаны и раскачивались вверх-вниз. Словно в каком-то трансе она с хрипом пыталась и пыталась сплюнуть что-то изо рта.

Его словно током ударило. Мысли его тотчас сменили направление и тревожно забились в голове. Может быть, мама перегрелась на солнце или что-то не то съела! Да и холера в эти дни разбушевалась в их районе.

Ему вспомнилось, как выглядела мать два с половиной года тому назад. Когда Шанно сформировалась в некое существо, живот матери раздуло. Казалось, что мать не ходит, а переваливается с ноги на ногу. Тяжелая походка только подчеркивала ее всегдашнюю неуклюжесть. Взглядывая на нее, он досадливо морщился от стыда. Когда она попадалась ему навстречу, он всеми силами старался ускользнуть. А если она задерживала его и начинала что-то говорить, он, испытывая странную неловкость, отделывался невнятным мычанием. Взгляд его задерживался то на веревке с раскачивающейся на ветру одеждой, то на облупленных круглых балясинах веранды.

В тот день впервые в открытую проявилась напряженность в отношениях между ним и матерью из-за сложившейся ситуации. Тогда он в первый раз выразил матери свой протест тем, что, получив зарплату, передал ей свой взнос на домашние нужды через Ани.

Мать в запале, схватив купюры, швырнула их в лицо Ани. Взволнованная Ани попыталась прояснить ситуацию:

– Он сам мне их дал, а я вам принесла. Я между вами не встану. Вон он, сидит наверху. Сами и поговорите. Если вам деньги не нужны, то ему их и верните.

Но мать и слушать ее не стала. Раскричалась, весь дом переполошила:

– Теперь-то о чем толковать? Теперь только туфлей поколотить осталось! Да и то, как в себя приду…

Пораженная таким обращением свекрови, Ани, дрожа от гнева, убежала в комнату, бросилась на кровать и навзрыд расплакалась. Он сам слышал всю эту сцену. Свекровь набросилась на Ани без причины. Подошел, чтобы ее утешить, но та, вспыхнув, оттолкнула его руку: «Тронешь – спрыгну с балкона. Какое мне дело до отношений между матерью и сыном. У самого нет смелости с ней поговорить? А зачем меня заставляешь позориться? Станешь впредь меня вмешивать, тебе же хуже!»

Когда он поднялся к себе в комнату, то увидел, что Ани спит, прикрыв локтем глаза, прижав к себе Шанно правой рукой. Спящая Шанно прильнула к ней как маленькая обезьянка, края рубашки и колечки спутанных вьющихся волос трепетали на теплом ветру настольного вентилятора. Все ее существо, прижавшееся к бедру чуть ниже темно-коричневого живота, дышало невинностью.

Старшая невестка Джамунапарин порой подшучивает: «Что хочешь говори, любезный, но этот ребенок если в кого и пошел, так только в тебя. Даже глаза карие!»

Пару раз ему даже хотелось, приподняв веки спящей Шанно, взглянуть на цвет ее глаз. Действительно ли они карие, как у него? Но затем верх одерживало радостное желание приподнять ее головку, потрепать ее тонкие завязанные лентой волосики, похлопать ее по щечкам, пощекотать под мышками, назвав «чирро-мирро», от души расцеловать мочки ее розовых ушек. Потом, непонятно почему, Шанно как-то вдруг становилась для него пустым местом, всю нежность к ней внезапно поглощал раздутый как булка живот матери. И его руки застывали, едва потянувшись к Шанно. Какое-то странное помрачение случалось с ним, и на него, растерянного, обрушивался издевательский хохот сотен демонических голосов, подобный скрежету срываемой кровли. Ему начинало казаться, что если он в порыве чувств протянет к Шанно руки, то на пальцах останется не молочный аромат ребенка, а липкий яд, который постепенно пропитает все его тело.

Из шестерых братьев и сестер, он был самым младшим. Теперь уже нет. Шанно лишила его этой прерогативы. Он все хорошо помнит. Наверное, ему было около восьми, когда у тетушки появилась Пушпа. Пушпа, в детстве – Дхунну! Стоя у входа в ее комнатку, он четыре-пять раз в день подолгу внимательно разглядывал эту «пухленькую куколку», и ему вдруг ужасно захотелось покормить ее, держа на руках. Все домашние строго-настрого запретили ему входить в комнату и прикасаться к ребенку. Но как-то раз в полдень, когда все отправились отдыхать и жизнь в доме замерла, тетушка тоже, положив малышку Дхунну рядом с собой, задремала, он быстро пробрался в комнатку и, как обезьяна, прижав к груди Дхунну, утащил ее на чердак. Дхунну не заплакала, и он долго целовал ее и терся щеками об ее маленькие мягкие как вата розовые ножки…

Когда старшая тетка их обнаружила, то выхватила Дхунну из его рук и безжалостно надавала ему звонких оплеух за глупость. Мать поторопилась его увести. Потом он долго лежал, свернувшись калачиком, и всхлипывал. Он так и не мог понять, что это за правило такое, что ему нельзя потрогать ребенка и поиграть с ним.

Он спросил у матери:

– А откуда тетушка принесла ребеночка?

– На базаре купила.

– Ты тоже мне купи одну такую Дхунну. Тогда я никогда и не трону тетушкину Дхунну! – сердито ответил он.

– Хорошо, только вот денег подкоплю, тогда и куплю. Дорого очень, – утешила его мать.

Но уже спустя немного времени он забыл о своей просьбе и отвлекся на другие забавы. А потом Дхунну стали выпускать на улицу и больше не запрещали прикасаться к ней.

Спустя годы, когда это его детское желание непременно заполучить «свою Дхунну» начало обретать реальное воплощение, то от одной даже мысли, что в таком возрасте он вдруг приобретет младшую сестру, его охватывал стыд.

Старшая сестра уже была матерью четверых детей, а четыре года назад она выдала замуж свою старшую дочку Ранджану. Младший брат Ранджаны Умеш женился в том же году, когда состоялась его помолвка. Дети старшего и среднего братьев уже поступили в колледж. Гита и Сушма тоже родили, первая – одного, а вторая – так двоих детишек. Да и сам он женат уже четвертый год. Если у них и не было детей, то только потому, что он и Ани пока не хотели.

В свою первую брачную ночь они решили, что вообще не будут думать о детях, пока он не защитит диссертацию и не станет преподавателем в каком-нибудь хорошем колледже. Если что-то пойдет не так, то в любой момент можно сделать аборт.

– А если потом не будет? – высказала опасение Ани.

– Если что, ребенка можно усыновить из детского дома.

Тогда Ани только поступила в институт, и он хотел, чтобы она продолжала учебу. После свадьбы он, как мог, помогал ей учиться, и, несмотря на все домашние неурядицы и помехи, она сдала экзамены. Потом она и сама воодушевилась и с усердием принялась за учебу. И планов на будущее появилось целое море. Наступил второй курс. А теперь вот она уже готовилась сдавать экзамены на степень бакалавра!

И только мама не хочет ни подумать о чем-то, ни понять. Консерватор! Агрегат по производству детей! Она даже не желает уважать чувства других. Вдобавок, та бесцеремонная, самодовольная женщина, что сидит в ней, рада радоваться всяким непристойностям! Даже если молодой сын сидит на кровати напротив, и то – чего стесняться! Если бы подумала, то и тетю Наун отругала бы, и бабушку попросила бы помолчать.

На дворе тогда стояли промозглые зимние дни. Шанно еще находилась в животе у матери. Немного теплело. Пригревшись на солнце, он удобно лежал на кровати, погруженный в чтение книги по теме диссертации. Вдруг его внимание отвлекла шутливая болтовня тети Наун, заявившей с видом знатока:

– Ну-ка, невестка, у тебя там что-то есть, да? – тетя Наун вопросительно поглядела на Ани, бесцеремонно проведя рукой по ее животу.

Не ответив, Ани от смущения убежала в дом.

От этой нахальной шуточки у него загорелись уши. Ему стало трудно вновь сосредоточиться на книге. Но и вставать сразу не хотелось. Было так хорошо греться на солнце.

Но тут вторая фраза тети Наун сразила его, словно удар под дых.

– Поздравляю, свекровь! И свекровь, и невестка от «вымоленного» плода в одной родильной палате разрешатся! – Потом, лукаво взглянув в его сторону, рассмеялась: «А от тебя, младшенький, я возьму в подарок два сари из искусственного шелка! Одно за жену, другое за мать. Копи денежки!»

– Ох, бесстыжая! И о каких подарках ты тут говоришь? А ну-ка, брось! Я еще жива и сижу здесь перед тобой. Пророчица выискалась! – В беззубо шамкающем голосе бабушки звучало торжество. – Вот будут у самой внуки-правнуки, и тебя в бенаресские шелка оденем! Лучше скажи, побирушка, правда ли, что у младшенького жена на сносях?

Ответила ей мама. Сидя на лавке, она терла тыкву.

– Что это моя тетка Наун болтает тут! – и, подмигнув, рассмеялась. – Неправду же говорит!

– Ладно, что неправда – то неправда. А о себе все-таки скажи, – допытывалась у матери тетушка Наун, – ты-то на каком месяце, невестка?

За нее ответила бабушка:

– На третьем. И ведь даже после младшенького Господь не оставил! – и судорожно закашлялась. Когда кашель отпустил, она с торжеством произнесла: «До праздника байсакхи[20] разродиться должна! Так, невестка?»

Сидеть тут стало ему совсем невмоготу. Мать уже поставила для него на плиту чайник. С утра во дворе было тепло, а выпить четыре-пять чашек, особенно утром в выходной, – это был его любимый ритуал.

Видя, что он собирается уйти, мать позвала его.

Но ответил он тетке Наун:

– Тетушка, чай ко мне наверх вели принести.

Ему вдруг представилась мать в виде свиньи, и эта свинья, покачивая жирными боками, бредет к куче помоев.

Чувствуя отвращение, он полистал книгу и отложил. Читать совершенно не получалось. Набросив на ноги стеганое одеяло, он, лежа, стал глазеть в потолок и размышлять: «Что это мать удумала в таком возрасте? Старуха, всякий стыд потеряла!»

Той ночью он сказал Ани: «Сделай-ка одно дело. Могла бы ты маме объяснить?»

– Что объяснить?

– Ну, что… – Он не мог подобрать слов. Он всегда испытывал нерешительность в разговорах на такую тему.

– Так что именно?

– Ты-то убежала. А бабушка тогда сказала, что мать уже на третьем месяце, – начал он говорить. – А как слух до людей дойдет, так они подумают, мол, ее дети уже своих детей заводят, а их престарелая мать опять понесла. Фу! Нужно, чтобы мама немедленно сделала аборт. Это займет всего один день. Больших затрат не будет. Деньги я дам, и нечего об этом беспокоиться. Никто и не узнает. – Он высказал это все, всю свою озабоченность, на одном дыхании. И сам был удивлен тому, какое душевное напряжение испытывал весь день, метался, собираясь с духом сказать все это Ани.

– Ну как я ей такое скажу? – в отчаянии спросила Ани. – Ты же знаешь свою мать!

– Я понимаю твою боязнь, но нужно также сказать ей, что…

Ани вдруг предложила:

– Тебя боязнь удерживает, меня тоже. Слушай, она с твоей старшей сестрой хорошо ладит. Вот ее и попроси, пусть она мать на этот счет образумит. В этом доме только она смеет что-то возразить матери.

Предложение жены ему показалось дельным.

Он был на лестнице, когда всполошенная Ани подала ему знак скорее зайти в комнату и, затворив двери, одним духом пересказала ему все, что произошло:

– Счастье, что тебя не оказалось рядом! А то мать воплями и причитаниями весь дом бы поставила вверх дном! Мол, «да как эта негодяйка посмела… дети же благословение божье! А то, почему же все так жаждут их иметь, всех богов и богинь молят, слушают священные предания, амулеты-заговоры применяют? И то не выпадает счастья потомство родить! А родят, так что, на этих бездельников надеясь? Кто и времени не находит со своей женой потешиться!» Такой ад мать устроила твоей старшей сестре… Не приведи Господь! – Ани испуганно отвела взгляд и закрыла ладонями уши. – А мать заперлась в своей комнате, сидит там, от еды и воды отказывается! Только для нас предупреждение передала, мол, ему скажите, если по-хорошему хочет в доме жить, пусть живет, а нет, – так пусть забирает свою Ани и живут отдельно.

– Да пропади она! – в запале воскликнул он, – и пусть хоть сколько щенков еще нарожает – после меня… Старая кляча, а все туда же!

«Пусть он живет отдельно!» – в ответ на эту угрозу матери он вспомнил, как сначала Ани в этом доме во всем ощущала неудобство.

Даже в ду́ше не было двери. А туалета и вовсе не было. Из-за этого ей каждый день на рассвете приходилось бежать в поле, прихватив с собой кувшин с водой. А вернувшись, она принималась браниться и сетовать на то, что, мол, до каких пор можно мыться вот так, на глазах у всех? Ей ничего не оставалось, как, поставив в открытом проеме душа массивную кровать, развесить на ней покрывало или дхоти, сооружая себе укрытие, чтобы без помех помыться. Над этой ее причудой потешался весь дом, отпуская комментарии, насчет того, что «Ой! Занавеска упала! А там принцесса из Аллахабада мыться изволит!»

Когда он пару раз поставил себя на ее место, то задумался над тем, что ее стеснительность понятна. И он как муж проявляет безответственность, не считаясь с ее неудобствами. Но ведь все в доме в этих же условиях и жили! Это соображение всегда заставляло его сдерживаться. Вообще-то он мог когда-нибудь в Бхагаватнагаре рядом со своим колледжем снять одну-две комнаты в приличном доме и избавиться от этой нудной беготни туда-сюда в поле и прочей суеты. Однако при всех этих неудобствах и проблемах он не мог допустить и мысли о том, чтобы жить отдельно от матери. Он полагал, что останется жить с матерью до тех пор, пока у него не возникнут другие обстоятельства. Пока еще не закончилась борьба за место в университете. А вот когда он будет назначен на должность, то да, придется жить отдельно. И тогда все неурядицы отпадут сами собой.

В дальнейшем, дабы не совершить какой-нибудь оплошности своим поведением, он даже ограничил место своего пребывания в доме комнатой на мансарде. О том, что родилась Шанно, ему лишь сообщили. Маме нездоровилось. Осмотреть ее пригласили доктора Синха из Бхаратипура. Мать поправилась. Он погрузился в написание диссертации и был все больше занят. Несмотря на его недовольство, Ани, бывало, по своей прихоти приносила Шанно в их комнату. Избегая ссоры, он старался делать вид, что к этому равнодушен. На самом деле он видел, что Ани все больше привязывается к Шанно. Но лично он свою работу ставил выше всей этой родительской суеты вокруг ребенка. В работе он находил утешение. Хотя он даже раздумывал пару раз, почему это его так раздражает Шанно? В чем виновато невинное дитя? Но сознавал, что ему не удастся отделаться от этой противной ему ситуации. При одном виде Шанно он приходил в ярость, чувствовал, будто молотки стучали в голове. Ему стало казаться, что весь его дом – это прибежище каких-то неразумных, некультурных, убогих дикарей, среди которых нет места образованным людям вроде него.

Вспомнилось, как сослуживец, Шарма, поздравил его с рождением Шанно. Как он ни старался, не смог сдержать раздражения по поводу той непристойной шутки, которая ранила его до глубины души.

– Приятель, уважаю твоего папаню! Нам-то в таком возрасте уже всякие снадобья придется принимать… Но, по правде сказать, приятель, то еще удовольствие, верно? Тут вы все, молодежь, – с ним, а там – старуха!

– Ты – негодяй… – дрожа от гнева, он схватил Шарму за воротник. И сквозь зубы гадко спросил: «Не поинтересуешься, твои папа-мама снадобья принимают?»

Сразу почувствовал, что с психологической точки зрения был слишком несдержан, груб и резок. Где-то внутри он не здоров, хотя внешне – вполне выдержан. И обе эти ситуации неестественны, даже опасны. И, правда, внешне он соблюдает все приличия, но внутренне погряз в борьбе с собой: в конце концов, есть же еще кто-то в этом доме, – что же, их вовсе не шокирует подобная ситуация? Почему никого из них ничто не заботит? Теперь он стал ощущать себя в этом доме настолько чужим и лишним, что и непонятно было, зачем он вообще тут нужен? Может быть, несмотря на весь свой протест, тревогу, он так и не смог оторваться от матери? Ну, пусть сам он с ней давно не общался, но расспрашивает же о ней Ани. Не то, чтобы напрямую. Ходит вокруг да около, сначала интересуется здоровьем бабушки, потом спрашивает о папе, старшем брате, о прочей всей родне, даже о тетке и жене брата. И после всего этого заводит разговор так или иначе о матери.

И сейчас, возвращаясь из колледжа, когда он прямиком шел к себе наверх, то с сожалением думал о том, что раньше-то усаживался внизу, во дворе. И чай пил только мамой приготовленный. Если она бывала занята и велела кому-нибудь из невесток или дочерей поставить для него чайник, это его сердило. Он во всеуслышание заявлял, что к тому чаю даже не притронется. Ани часто посмеивалась над этой его чрезмерной преданностью матери и укоряла даже, что он до сих пор как теленок только того и желает, как бы уткнуться в материнскую грудь.

Как давно он лежал, прижавшись к ней на ее кровати за пологом! Уткнувшись лицом в ее мягкий живот! Лакомился на кухне. Выпрашивал у нее денег на мелкие расходы. Как она его тогда урезонивала: «Иди, у своей жены проси, – у меня что, богатства тут несметные?»

Насколько все-таки в своем сердце он стал сильнее. Сильнее, а может быть, черствее? Сегодня в ду́ше маму так сильно тошнило, – раньше он еще как бы встревожился! Побежал бы, подхватил ее. Заставил бы прополоскать рот водой из кувшина, утер бы ее лицо и поправил бы сползший с волос край сари. Подняв на руки, отнес бы на постель… попросил бы принести сверху настольный вентилятор и поставить рядом…

Ему захотелось пить. Он стал наливать себе воды из кувшина. От бульканья воды проснулась Ани и встрепенулась.

– О! Когда пришел? – спросила она, заплетая в косу распущенные волосы.

– Уже как час.

– Почему не разбудил? – слезая с кровати и поправляя складки сари проворчала она. – Не знаю, что сегодня происходит! Так глубоко заснула! Что будешь?

– Чаем напоишь, тогда я тебе сообщу отличную новость.

– Сначала расскажи! – уперлась она.

– Вот сядем и поговорим – неси чай.

Ани пошла вниз, на ходу прикрывая голову краем сари.

Одна догадка по поводу матери вдруг обеспокоила его. Надо бы спросить у Ани, проверить свое подозрение о том, уж не повторяется ли, в самом деле, эта история с рождением Шанно? Потом подумал, а к чему спрашивать? Ему не изменить того, чему суждено быть. Да и раньше, кто мог изменить? Настроение у него сегодня было хорошим, даже приподнятым. Хотя утром Ани намекнула ему на то, что в комнате беспорядок, и он до полудня был этим озабочен. Но потом пришел к мнению, что если и есть какой-то беспорядок, то он не станет заниматься всякой там уборкой. Решение это пришло тем более естественно, что перед полуднем ему в колледж пришло письмо от доктора Маджумдара. В письме он сообщал, что со следующего семестра одобрено его назначение на должность преподавателя в Англо-ведическом колледже Даянанды. Доктор Маджумдар еще два года назад обещал ему это. Но только теперь прислал окончательное подтверждение. Он же и был научным руководителем его диссертации. На следующей неделе доктор Маджумдар приглашал его в Канпур, чтобы заполнить документы и решить обычные формальности. До конца этого месяца нужно показать ему диссертацию. Она уже почти полностью отпечатана. Господин доктор поздравил его с завершением труда и пожелал удачи, и на самом деле… это письмо его бесконечно обрадовало.

Он принялся размышлять. Хорошо, что отсюда уедет. Теперь такая возможность представилась сама собой. Он обратится к Сатишу в Канпуре, чтобы тот присмотрел неподалеку от себя двух-трехкомнатную квартиру. Ани подружится с женой друга и не будет чувствовать себя одинокой. Ани, когда узнает, подскочит от радости. Эта мысль его приятно взволновала.

Уснул он очень поздно, но уже на рассвете его разбудил шум и плач.

Спустя несколько мгновений его уже тормошила перепуганная Ани:

– Вставай, вставай же… бабушка…

Он тотчас понял. Уже давно болевшая и прикованная к постели, измученная телесной немощью, бабушка наконец обрела покой.

Ани, приложив свои ледяные ладони к его щекам, как безумная говорила прерывающимся голосом:

– Я никогда еще не видела мертвых людей. Я боюсь.

– Чего бояться? Просто дух из тела вон выходит.

– Но все-таки…

– Не бойся! Ты иди, я сейчас.

– Там темно на лестнице.

– Ну вот еще! Чего так бояться? – Потом, поняв ее взволнованность и деликатность ситуации, он поднялся:

– Ладно, я постою на лестнице, а ты спускайся.

Он вышел на лестницу, и Ани стала спускаться вниз. Дойдя до середины, она обернулась:

– Не сиди там наверху. Все домашние уже собрались. Быстрее спускайся.

Глядя на бабушку, он часто представлял себе, как ей тяжело, полагая, что, чем влачить такое существование, лучше уж она бы поскорее преставилась. Хотя врачи и советовали отправить на лечение в районную больницу.

Мать была против этого. Она считала, что сама не сможет постоянно находиться с нею в больнице, а без нее надлежащего ухода за бабушкой не будет. Несмотря на то что бабушка действительно была тяжелобольной, мать без устали и не проявляя никакой брезгливости целыми днями ухаживала за старухой. Водила к ней знахарей, чтобы те налагали заговоры на здоровье и благополучие. Что до бабушки, то ее прихотям не было конца! Дескать – «Вот увижу свадьбу младшенького, и будет с меня!» (Из-за этого пришлось поторопиться с его свадьбой.) «Вот увижу сыночка среднего брата, так и помирать можно!» У Савитри, старшей дочери, после того, как она держала длительный обет, родился единственный внук. «Вот устроите ему церемонию первого бритья головы на алтаре бога Шивы, тогда и помру!»; «Увижу колыбельку Дхунну – и помирать пора!» – «Ани вот до сих пор не понесла! Будет хоть что-то, и можно умирать». А теперь ее одолело беспокойство о замужестве Шенно. Вот сыграли бы свадьбу у нее на глазах, она бы и померла! Ради того, чтобы успеть благословить всех, поколение за поколением, она всякий раз откладывала свою кончину… какое неодолимое желание жить!

Слитный хор причитаний и плача зазвучал громче. Он вспомнил наставления Ани. Ему надо быть внизу. Он поспешно накинул на себя куртку и сошел вниз.

Все собравшиеся во дворе толпились вокруг некоего центра. Наверное, там, посередине, положили бабушку, догадался он. Заметив его, люди посторонились, пропуская. К нему обращались с соболезнованиями.

Бабушка, будто увязанная в узел! У ее ног сидела мать, глядя на нее. Запинающиеся причитания матери его потрясли. Женщины поддерживали ее, чтобы она не упала. Едва его увидев, мать, словно корова, сорвавшаяся с привязи, стремительно бросилась его обнимать.

Он впервые видел мать на людях с непокрытой головой. Когда она выходила посидеть с невестками, как всегда до подбородка укрывшись краем сари, люди даже терялись: кто тут свекровь, а кто невестки?

Мать плакала навзрыд, прижавшись к его груди. Он ощутил, как внезапно какие-то подспудные, дремлющие у него внутри чувства словно бы прорвались наружу, по его щекам потоком хлынули слезы, намочив темные с проседью волосы матери.

Всхлипывая, прерывающимся голосом мать заговорила:

– Нет больше ее, младшенький… Оставила меня… Кто меня теперь «невестка» назовет! Справляла со мной праздник Тидж[21]. Лучшие подарки мне дарила! А сегодня я стала старухой, младшенький, старухой стала… Пока свекровь живая рядом сидела, я же еще невесткой считалась. Пусть и у самой молодые и взрослые невестки-сыновья, внуки есть!

Правду мать говорила. Он начал это сознавать. Человек остается младшим, пока старший за него в ответе. И внезапно становится взрослым, когда этой опеки не остается над ним. Сегодня осталась только мать, сорокадвухлетняя невестка, – еще только тетки, бабки, тещи да золовки! Он и близко не осознавал этого прежде.

После тринадцатого дня поминок в доме стояла неестественная тишина. Он поискал мать напряженным взглядом. Матери нигде не было видно. С ней он прежде всего хотел разделить радость от своего назначения на должность и теперь, похоже, спустя несколько лет, он, вернувшись из колледжа, остановился во дворе, не порываясь поскорее уйти в свою комнату.

Когда поднялся наверх, не мог удержаться от расспросов:

– Мамы нет дома?

– Мать уехала дневным автобусом в Канпур, – ответила Ани, завязывая ленточку на хвостике из маленьких волос Шанно.

– Зачем в Канпур? Что вдруг? – Это известие поразило его – мать же из дома никуда!

– Пойди, поиграй внизу, – Ани отослала Шанно из комнаты.

И рассказала ему все без утайки. А то, что рассказала, повергло его в шок. Мать уехала к старшей сестре Пушпе. Она уже на третьем месяце беременности была. Сказала, сделает аборт в какой-нибудь частной клинике. И о том говорила, что когда была жива бабушка, совет младшенького был неприемлем для нее, она не считала себя старухой. А теперь… теперь перед взрослыми детьми будет неприлично ходить с раздутым животом!