Лакшма услышала шорох и подняла голову от корзинки, в которой веяла зерно. Из-за дверей внутрь хижины заглядывала ее подруга, сестрица Савитри. Лакшма перестала встряхивать зерно и поднялась. «Заходи, сестрица, заходи в дом!» – настойчиво пригласила она. Вытащила откуда-то потертую ветхую циновку и проворно расстелила рядом с жестяной канистрой, жестом приглашая сесть. Сама же расположилась возле корзинки.

Савитри, зачерпнув из корзинки горсть проса, задумчиво рассматривала ее.

– Паек достала?

– Да откуда же у меня карточка![3]

– Нет? – не поверила Савитри.

– Нет.

– Так сделай.

– Сложно ее получить-то…

«Да как это? Э! Хоть временную раздобудь. У вас же есть староста – Парамешваран. Вот, поди к нему. Эх, был бы у тебя доку́мент, чтоб показывать, где надо! Ну, чтобы имя было написано и все такое! Потом, эта твоя хибара, чья она? Ганеси ведь! Скажи ей, пусть сходит за доку́ментом для тебя. Да, чтобы написано было, что ты тут жиличка. Не успеешь глазом моргнуть – будет тебе карточка!»

Лакшма протянула руку к захныкавшему Чхоту[4]. Он лежал рядом на груде засаленного тряпья. Погладив ребенка, она печально вздохнула: «Да, схожу как-нибудь…»

«Не схожу, а завтра же иди!» – настоятельно посоветовала опытная в таких делах Савитри. Затем, ткнув пальцем в розовое просо, спросила: «Небось, по два двадцать брала? А по карточке оно 1,70 выходит!»

Младенец вновь всхлипнул. На этот раз поглаживание не помогло, наоборот, он вздрогнул и расплакался. Лакшма взяла ребенка на руки и дала грудь. Тот было присосался, но сразу бросил и сердито заорал. «Что такое? Потерял?» – она бросила беспомощный взгляд на Савитри.

– Дай-ка ему канджи[5].

– Да я бы дала…

– И за чашкой риса послала бы… – Савитри поняла, чего она хочет, и встала на ноги: «Старший-то твой где? А средний?»

«Поди, играют где-то», – Лакшма схватила Савитри за руки и, усаживая ее обратно, сказала: «Посиди еще чуток, сестрица, а? Я вот только лепешки дам ему».

Савитри вновь села, погрузившись в раздумья. Лакшма тем временем встала, отломила кусок засохшей просяной лепешки, размяла его пальцами и принялась совать Чхоту в рот. Тот с явным удовольствием зачмокал.

«А в Квартал ты не ходила еще?» – спросила Савитри и увидела, как Лакшма кивнула.

«Да разве там, в квартирах-то, кто откроет мне? Нашлась парочка господ, открыли. Но стоило мне справиться, нужна ли им кухарка, тут же пошли расспросы: откуда я, да нет ли у меня знакомой, чтоб неподалеку работала. Приведи ее, мол. Мы тебя не знаем, как же так-то нанять тебя? После, конечно, спрашивали, с кем дите оставлю, когда на работу приходить стану. Я отвечала, что двое у меня еще, а этот вот совсем кроха. Одна я, не на кого оставить. Буду с собой брать. Ну, тут уж они дверь-то и закрыли прямо перед моим носом», – у Лакшмы словно ком в горле застрял.

«Ну, ну, ну! Найдешь ты работу. Где-нибудь да найдешь. Я поспрашиваю. Да и ты, встретишь какую знакомую, кто в домработницах ходит, спроси обязательно. Эти, в квартирах, вечно трясутся, как бы их не обокрали. Может, есть кто знакомый, кто работает в Квартале», – Савитри ободряюще похлопала ее по плечу. Украдкой вытерла слезы, взяла себя в руки, чтобы не показывать плохой пример. Потом бодро произнесла, что если призадуматься, то у Лакшмы все ж есть три ее кровиночки. А она вот одна, и на кого ей радоваться? Жила ее семья на берегу моря, и вот всех их прямо средь бела дня унес шальной ураган, и не осталось никого в целом свете, кто бы зажег светильник в доме у Савитри.

«Но я же не умерла с ними. Посмотри!»

Свое горе – плохой утешитель. Но как иголка тянет за собой нитку, так и чужое горе извлекает твердость духа из глубины души. Эта мысль и заставила Савитри разбередить собственную рану. Лакшма сочувственно сжала ладонь подруги.

«Приходи завтра ко мне в лавку. Хозяин, конечно, тот еще мерзавец, но я уж так ему руки выкручу – непременно тебя возьмет. Да вот еще что, ну-ка, отправляй-ка ты старшего за рисом быстренько!»

Лакшма согласно кивнула.

Савитри вышла из хижины подруги и задумалась о печальном положении Лашкмы. Та была хорошей домохозяйкой и работницей. Но такая уж она невезучая, все вмиг рухнуло. Муж ее был рабочим. Каждый день приносил в дом по тридцать рупий. Однажды утром он отправился на стройку двадцатипятиэтажного дома. Только начал переходить с бамбуковых лесов на оштукатуренный балкон, как нога поехала. Гундаппа даже ахнуть не успел, рухнул с пятнадцатого этажа как спелый плод хлебного дерева. Хозяин был мужик наглый. Он доказал, что работник прикладывался к бутылке. Однако тот утром на работу явился совершенно трезвым, пусть накануне вечером и лег спать в подпитии. Изо рта-то еще несло спиртным, конечно, но это ведь совсем не то же самое. Тысячу рупий сунул Лакшме и с концами. Мерзавец.

Все ходили просить за Лакшму к хозяину-подрядчику, но с работы он ее все равно выгнал. Отнекивался, что, мол, в положении она, сидя, что ли, работать станет? А сидячей для нее работы у него нет. Когда умер муж, работник, она уже с пузом была, на седьмом месяце.

Дурные времена. На одно место десять работников. Как тут работу найти? Да еще все вокруг на долю свою тяжкую жалуются, а на поверку – прохиндеи, один чище другого. А случись нужда неподдельная, кто ж в это поверит?

С Чхоту за спиной Лакшма стояла перед лавкой бакалейщика. Савитри заметила ее и подошла к хозяину. Она, как могла, расписала все беды, свалившиеся на Лакшму, и с глазами полными слез умоляла сжалиться над подругой. Но бакалейщик прикрикнул: «Поди своим делом займись!» Беспомощно села она на место и принялась веять зерно в огромной плоской корзине. Возле нее на покрывале лежала куча зерна панджабской пшеницы.

Поначалу хозяин платил по две рупии за мешок. Но позже ему пришло в голову, что так он может прогадать. Со страхом он смекнул: как бы работники не принялись халтурить, стремясь перебрать побольше мешков. А значит, его клиенты, которые живут в квартирах, обнаружат в зерне камни и песок. Они возмутятся, мол, цену заломил, а товар-то негодный. Тогда бакалейщик назначил оплату работникам из расчета за день. Теперь дела пошли на лад. Обе работницы и работник трудились внимательно.

Хозяин освободился от покупателей и обратился к Лакшме. Спросил, где она прежде работала. Она ответила, что работала с мужем, пока тот был жив, таскала мешки со штукатуркой и кирпичи, но последние полтора года не было у нее постоянной работы. Услышав такой ответ, хозяин с сомнением окинул ее взглядом и, приподняв бровь, поинтересовался, единственный ли у нее ребенок, который висит за спиной. Узнав, что есть еще двое детей, бакалейщик тут же поинтересовался, сколько им лет. На что та храбро ответила, что старшему шесть, а среднему четыре.

Едва слова слетели с ее губ, хозяин лавки решительно отказал ей: «Да как же тебя на работу-то взять? Как многодетной-то доверять? Работала тут у нас одна многодетная, так такой скандал с ней вышел, что и сказать не могу. Стоило ей сесть за работу, тут же кто-нибудь из детей к ней пристраивался. Уж не знаю как, но плутовка по два, а то и по четыре килограмма зерна таскала, я чуть умом не повредился: все пытался понять, как она это делает. А когда спросил, она мне в ответ: “Хозяин, мусора много очень!”» Затем бакалейщик приблизился и многозначительно заглянул Лакшме в лицо. Он бесстыже улыбнулся и заявил: «Заклад нужен какой-никакой, украшение там, например. Чтоб я на работу мог тебя взять! Для гарантии, чтоб в каждом мешке не больше полкило мусора набиралось. А если больше, то придется уж вычесть из заклада-то. Ну, говори, согласна?»

Что тут ответишь? Были б у нее украшения, разве пришла б она сегодня в лавку наниматься? Эх, купить бы молоток с долотом да ходить по кварталу, выкрикивая: «Долото, работы долотом!» Но, увы, никто не знает, как ловко пляшут ее руки на камне, стоит в них очутиться долоту с молотком.

Лакшма почувствовала, как Чхоту, висевший у нее за спиной, начал сползать. Она подтянула его, повернулась и, не глядя на сестрицу Савитри, пошла. Ей не хватило смелости поднять на сестрицу глаза. Наверняка той показалось, что хозяин не просто отказал ей, а как будто бы за волосы ее выволок с работы, как ту многодетную женщину, которая из сора выбирала по зернышку, чтобы приготовить для своих детей гунгни[6]. Беспомощность и душевная боль наверняка терзали сердце той женщины ничуть не меньше, чем раны, нанесенные презрительным отношением. Но еще Лакшма знала, что та же женщина, когда наступало время зажигать свечи, завязывала веревками горловины мешков и возвращалась к себе в хижину. И тогда в своей комнате ей приходилось выпивать для храбрости лечебный напиток.

Дома детей не было. Ее отчаяние сменилось раздражением и гневом. Она вспылила, кинулась их искать обратно на улицу. Дети в сточной канаве вместе со своими приятелями ловили рыбу. Лакшма практически волоком вытащила их оттуда, затолкала в комнату и, швырнув на пол, принялась бить деревянной колотушкой. Она била так, будто перед ней были не детские тела, а упитанные бока толстого бакалейщика, который из-за них-то и отказался взять ее на работу. Пытаясь увернуться, дети метались по полу словно курицы, потом, чуть живые, замерли, распластавшись на полу, тихонько постанывая, боясь даже приподняться, чтобы мать вновь не принялась их бить. Увидев, что они лежат без чувств, Лакшма разрыдалась, гнев и ярость ее испарились. Что же делать? Как жить? Как детей растить?

В прошлом месяце смятение и тревога совсем замучали ее, тогда она решила попросить в долг у сестрицы Савитри на уплату жилья. Поедет с детьми в деревню. Не к родителям мужа, нет, конечно, но можно попроситься в родительский дом, к старшему брату. Останется у него, пойдет в поле работать. Но сестрица Савитри быстро ей разъяснила, что к чему: ничего-то у Лакшмы не выйдет, в деревне еще хуже, чем здесь. Работа есть, но дают за нее лишь два пао[7] риса. Там и это хороший заработок!

Да, на короткое время это выход. И даже на какое-то время найдется ей какая-никакая работа. Однако у брата у самого семеро по лавкам. Конечно, если речь о паре месяцев, тут родственники возражать не стали бы. А вот когда смекнут, что она навсегда со своими чадами уселась им на шею да кусок хлеба отнимает, тут и глазом не успеешь моргнуть, как деланная любовь рассыплется в прах. Доводы сестрицы Савитри показались ей разумными.

Она и сама много об этом думала и поняла, что желание уехать в деревню вовсе и не ее собственное. Непонятным образом, когда была она близка к тому, чтобы опустить руки и сдаться, тогда вот она и пыталась вызвать в себе эту веру в деревню. Будто все не так, будто остался еще человек на белом свете, кто назвал бы ее своей. Этот самообман вот уже несколько раз поддерживал в ней силы. Но если подойти слишком близко, то иллюзия может рассеяться. А она не хочет рассыпа́ться вслед за осколками обмана, не хочет осиротеть.

Дети, всхлипывая на полу, постепенно заснули. Лакшма устроила Чхоту рядом на покрывале и стала раскатывать тесто на лепешки, пока они спят. Ведь только проснутся, сразу же завопят, что голодные.

Сходит-ка она к старосте Анджее после полудня. Узнает, во-первых, не может ли он и вправду сделать ей продовольственную карточку. А во-вторых, как там с его обещанием поговорить с подрядчиком, что строит улицу вдоль шоссе. Вдруг Лакшма еще вспомнила, что соседка Бхеяни уже давно дала ей свою ступу и кило куркумы, чтобы смолоть. За работу Лакшма взяла вперед. Этим же тоже надо заняться! Ладно, разберется с лепешками и сядет молоть на крыльце. В доме нельзя, от стука дети проснутся.

От старосты Лакшама вернулась ободренной, а потому в хорошем настроении. Оба дела ее выгорели: она попросила Ганеси написать, что она, Лакшма, ее квартирантка, и что у нее нет никакой другой продовольственной карточки. Староста же сообщил, что поговорил насчет нее с подрядчиком. Завтра утром отведет Лакшму к нему. Платить обещают семь рупий в день. Нужно будет дробить камни на дороге. Работа кончится, когда начнут заливать дегтем. А дальше, сумеет Лакшма получить у этого подрядчика другую работу или нет, – все будет зависеть от ее усердия и нрава. Если получится… А что, может, и контракт будет, и она тоже сможет жить в своей палатке вместе с другими рабочими из этой бригады. Да и со съемным жильем не будет проблем. Ладно, все это дело будущего.

Лакшма решила, что всех детей будет брать с собой на работу. Наверняка другие рабочие тоже так поступают. Если уж эти негодники при ней не могут себя вести, то как одних дома оставишь? А так будут на глазах, и ей будет спокойнее. Чхоту она тоже как-нибудь пристроит. Похоже, придется кого-то звать присматривать за ним. Еду она с утра будет готовить и оставлять им завернутой.

Лакшма уже почти свернула в переулок, как внезапно ей пришло в голову, что в потайном узелке на поясе у нее припрятана рупия, которой хватит и на сладкий шарик за десять пайс[8] для старших детей, и на чай за четыре аны[9]. Старшего еще отправит купить молока на четыре аны. У нее точно оставалось немного патоки. Позовет сестрицу Савитри на чай. Ах, сколько забот! А еще с завтрашнего дня Лакшма будет-таки получать жалование! Сто лет не видала она у себя в хозяйстве разом шесть или семь рупий!

Как всегда, дома детей не было. Но нынче она не сердилась на них: как же им, бедняжкам, взаперти-то дома усидеть? Надо найти кого-то, кто бы за ними присматривал. Она развела огонь под жаровней, высыпала из жестянки три полные пригоршни муки и села месить тесто. Сделает-ка она побольше лепешек – из одного шарика раскатает по две лепешки. Во что бы то ни стало ей захотелось позвать на угощение сестрицу Савитри. Но в следующий же миг радость ее омрачилась. Да, об обеде званом она думает, а вот накормить-то как? Зубы у сестрицы плохие. Тяжело ей сухую лепешку жевать. Ничего, она что-нибудь придумает. «Ладно уже, все равно напеку», – как удержать в себе радость и надежду и к чему? Разве кто лучше сестрицы Савитри поймет надежду бедняка? Внезапно Лакшма вспомнила, что напрасно беспокоится. К чаю еще осталось немного патоки. Один кусочек она размочит в воде и приготовит чатни[10]. Закончив дела, она выловила детей с улицы и сунула им в рот по сладкому шарику. Затем, покормив Чхоту, отправилась к сестрице Савитри. Лашкма застала подругу, отпирающей дверь хижины.

«Заходи, Лакшма, заходи», – каким-то поникшим голосом пригласила ее Савитри. И не давая Лакшме слово вставить, принялась оправдываться: «Ох, несчастье-то какое! Хозяин тебе в работе отказал, а?»

«Сестрица, я…» – Лакшма разволновалась от того, что сейчас обрадует подругу добрыми вестями, развеет неловкость от утреннего происшествия. Сестрица, занятая своими мыслями, приняла волнение Лакшмы за беспокойство и с деланной бодростью произнесла: «Слушай, ты не волнуйся! Сыщется выход. Мне вот Калабаи рассказала, что есть женщина, она малых грудных детей берет на воспитание, смотрит за ними. А вечером ребеночка обратно возвращает. Я просила привести Калабаи ее завтра утром к себе. А я уж быстренько к тебе провожу. Женщина эта за детьми очень хорошо присматривает. Калабаи зря говорить не станет!»

Лакшма никак не могла понять, что такое говорит сестрица Савитри. Что это за хорошая женщина, которая забирает ребенка на весь день, смотрит за ним, вечером возвращает, да еще и деньги за это платит? Но теперь сестрица Савитри никак не хотела рассказывать больше. Вот утром они придут к ней, тогда сама все и узнает.

Увидев, что Савитри зажигает светильник, Лакшма подошла поближе и торопливо сказала: «Сестрица, пойдем ко мне. Я для тебя чай приготовлю да угощу. С детьми вместе поешь. Я уж и лепешек напекла, чатни из патоки сделала».

Савитри, ничего не понимая, повернулась к ней.

– Да, сестрица! Староста сказал, что сделает мне карточку, а еще завтра мне на работу выходить!

– Ну и ну! – радостное изумление заплясало в глазах сестрицы Савитри.

Лакшма на одном дыхании выложила ей все новости. Глаза сестрицы заблестели от слез.

Дорога все никак не кончалась. До шоссе Санта Крус путь неблизкий: от ее хижины не меньше двух с половиной косов[11]. Когда шла туда, Лакшме показалось, что прошла она не больше фарлонга[12]. Зато теперь дорога домой казалась нескончаемой, как пасть демоницы Су́расы[13].

Подрядчик сказал, что работница, которая, как он думал, бросила работу, – о ней не было ни слуху, ни духу всю неделю, – вчера утром внезапно заявилась на работу. Он обещал старосте взять Лакшму на ее место. Но теперь, когда женщина вернулась, взять еще и Лакшму не получается. Ну через недельку-другую пусть заглянет. Вон, может, Кинту отпросится в отпуск. Мать его недавно паралич разбил.

Лакшма поняла, что даже если вывалит перед подрядчиком иссушенные голодом кишки свои, даже тогда у нее не выйдет убедить его дать ей работу.

Сам староста с грустью опустил голову: «Не печалься, Лакшма! Я в другом месте поспрашиваю».

Все вокруг были уверены, что найдется хоть какая-то соломинка, чтобы ей уцепиться. Но когда сама судьба ее сломана, за что тогда цепляться?

Еще утром она накинулась на сестрицу Савитри! Мол, как той в голову пришло предложить такое подлое дело, да еще под видом помощи! Зачем привела к ней эту нечестивую женщину? В ответ сестрица, ни капли не обидевшись, объяснила, что не враг она ни Лакшме, ни ее детям. Но и смотреть, как дети мучаются, невыносимо – у них же каждое зернышко на счету. Она же прекрасно видит, что как ни крутится Лакшма с утра до ночи, не может дать детям не то, что канджи, хотя бы несколько зернышек риса! Если так и дальше пойдет, то страшно подумать, что с детьми-то будет! Ей самой, когда она впервые услышала предложение Калабаи, оно показалось странным. Кем же это надо быть, чтоб своих кровиночек сдавать в аренду нищенке-попрошайке? Утопиться и то лучше, чем совершить такую подлость. Она прекрасно понимает, как это ужасно, и только поэтому вчера вечером не сказала Лакшме всей правды. Всю ночь ворочалась с боку на бок, мучительно пытаясь решить, хорошо это или плохо? Под конец ей подумалось: для Лакшмы сейчас настал час таких невыносимых испытаний, что тут еще думать? Вот завтра Лакшме кто повстречается и сможет она спокойно растить детей, а теперь, кому какое дело, если она отдаст своего ребенка той женщине?

«Ты остынь немного, Лакшма, подумай! Попрошайничать-то она будет, а от Чхоту ей всего и нужно, что почти ничего! Только на руках его держать».

«И нет в этом ничего дурного», – Калабаи хотелось поскорее развеять сомнения Лакшмы.

Не проронив ни звука, слушала она их увещевания. Женщина, которую они привели, с преувеличенным воодушевлением извлекла из засаленной торбы, перекинутой через плечо, симпатичную пластиковую бутылочку для молока. Показала ее Лакшме и заявила, что большие дети ей не нужны, только грудные. Заботу о ребенке она берет на себя. На младенца расход большой – молоко, печенье и всякое такое. Эта доля вычитается из платы за ребенка. Больше двух рупий она платить не будет, но зато каждый вечер без задержек-проволочек. Если заработок вырастет благодаря ребенку, тогда она и плату поднимет. Ей-то детей хватает: начнешь искать одного – сразу тысяча сыщется. Но Калабаи особо за Лакшму просила, и вот она пришла с ней повстречаться. Если ей не нравится предложение, то и сделке не бывать. Вот только почему Лакшма называет ее дело подлым? Знает ли она, какой это тяжкий труд – просить подаяние? А сколько ей приходится терпеть унижений? От станции «Вирар» до «Чаргейта» и обратно часами, стоя, трясется она в вагоне. Просит, ребенка пассажирам протягивает – руки потом просто отваливаются. А ребенок то описается, то обкакается – только успевай его вытирать!

Утром Лакшма просто рассвирепела. Вытолкала эту женщину из хижины взашей, затем, немного придя в себя, попросила прощения у сестрицы Савитри и еще попросила оставить ее и не волноваться. Ей еще на работу заступать сегодня. Все наладится. Но… Спустя каких-то два часа хрупкая надежда на работу разбилась вдребезги. Что за бесконечное мучительное испытание! Она устала, очень устала. Дальше уже не может. Отчаяние охватило ее сердце, ужасная мысль внезапно заставила поднять голову. Трое детей у нее. Жизнь или смерть – все одно. Раз так, почему бы ей не взять всех троих и не перешагнуть с ними на ту сторону океана жизни? И мучениям конец.

Ох, что ж она такое думает! Лакшма страшно обругала себя. Стала корить: в чем же деток-то невинных преступление? За что же их она убить хочет? Не за то ли, что нет у них даже горсти риса? Переждать всего неделю! Все-таки подрядчик звал прийти. Вот бы Господь управил, чтобы и не встала мать Кинту, параличом разбитая… Да и староста ее обнадеживал. Времена меняются, не стоят на месте. И ее жизнь может измениться. В конце концов, худо ли, бедно ли, вон сколько времени уже прожили. Да, но как прожили! Утро пережили – полдень в полном разгаре. Полдень прожили – вечер на носу. Разве в первый раз подумала она умереть вместе с детьми? Как-то вечером дети никак не могли стерпеть голода, хоть она и напоила их водой вдоволь. Тогда злая, в отчаянии схватила Лакшма всех трех и подошла совсем близко к краю колодца. Она долго стояла, объятая темнотой, но так и не решилась прыгнуть в колодец Баори[14]. В другой раз, в полдень, она дошла до плавящегося асфальта шоссе, прижимая их к своему костлявому телу, и поклялась, что как только покажется здоровый грузовик или автобус побольше, то вместе с детьми бросится под него.

Так или иначе, все равно они помрут когда-нибудь. Но так это будет убийство, а она – убийцей! А разве не убийство изводить их голодом, не давая пищи их выжженным утробам?

Последняя спасительная соломинка, за которую она так крепко держалась, была очень хрупкой. Вдруг мать этого Кинту в один прекрасный день поднимется на ноги. Станет тогда подрядчик ее, Лакшму, на работе держать? Да никогда. Как и сейчас, даст ей от ворот поворот. Как она плакала, умоляла, да еще и при старосте. Мол, вон сколько рабочих у него в деле, что ему еще одно место? Ну, пожалуйста, хоть на половину платы – она и тому рада.

Но на подрядчика ничего не действовало, он категорически отказал ей: «Так сложно понять, что ли? Нет значит нет. У меня и так бо́льшая часть трудится за половину суточных. Кто ж нынче полную-то зарплату платит? Разве государство, на курсах подготовки…»

Ей показалось, что в палящем солнечном зное она оставила ту разбитую дорожными работами улицу позади, но разве она и правда осталась позади? Вот же она, эта улица шагает вместе с ней, прижавшись грудью к ее груди. Машины со щебнем безостановочно разгружаются, и сотни уличных молотков в унисон ударяют Лакшме в грудь – тук-тук, тук-тук.

Внезапно ее как молнией ударило. Можно спасти детей! Есть выход – отдать Чхоту той попрошайке за денежку. И Чхоту будет сыт – точно будет – да вдобавок каждый день они будут получать по две рупии. Это ж целый килограмм рисового зерна! И старшему, и среднему будет, что в рот положить. Да и не навечно же она отдаст Чхоту. Всего-то на несколько дней. Подрядчик работы не дал, так рано или поздно подвернется что-нибудь. А только найдется для нее место, она тут же вырвет малыша из лап этой женщины. Никто и не узнает даже. Сестрица Савитри не в счет. Она ее верный товарищ.

Вечером она пойдет к сестрице и скажет, что согласна. А почему вечером? Почему не сейчас? Разве отсюда по прямой не дойти до лавки сестрицы Савитри? Как бы та женщина не нашла другого младенца для своего дела. Сейчас добежит до лавки, и тогда сестрица Савитри, не медля ни минуты, через Калабаи передаст, что мать согласна отдать своего ребенка. Еще во время беременности Лакшма мечтала, что сразу после рождения малыша обязательно попросит мужа купить разноцветную бутылочку для молока, какие есть у тех, кто живет в квартирах. Даже если свое молоко у нее будет ведрами течь…

Она сняла с жаровни замоченный рис и взялась за приготовление соуса к сушеной рыбе, но мысли ее были далеко от того, чем занимались руки.

Уже темнело, а Джаггубаи все еще не принесла Чхоту домой. Вот уже три месяца она брала его с собой на дело и регулярно отсыпала матери в ладонь две рупии мелочью. Сейчас Лакшма сильно тревожилась, в голову лезли всякие мысли. Что если, пока они пробирались в толпе, их сильно толкнул кто? Ездят-то без билетов, а вдруг поймали и посадили? Что тогда делать, она просто не представляла. Где жила эта Джаггубаи, она тоже точно не знала, поэтому пойти и выяснить, что случилось, не могла. А что если та сразу к себе домой пошла? Но как? Не пошла же она домой, не вернув прежде Чхоту? Никогда так не делала. Но могла же и пойти! Ох, есть ли еще такая безмозглая мать, как она, которая отдаст свою кровиночку и даже не справится, где ее искать? Вот представить, что это сестрица Савитри заключила такую сделку, разве она забыла бы о своем долге? Может, сестрице Савитри дать знать?

Она прикрыла крышкой соус и собиралась уже встать, как за дверью хижины послышались шаги босых ног, и в следующий миг она увидела, как в дом входит усталая Джаггубаи со спящим Чхоту на руках. У Лакшмы отлегло от сердца. Прежде чем она успела что-то спросить, Джаггубаи, передавая ей на руки ребенка, сделала знак глазами, чтоб Лакшма погладила его, а то еле заснул.

Ребенок перешел с рук на руки и не проснулся.

«Ты что, языками с кем-то зацепилась?»

Джаггубаи рассмеялась от такой глупости: «Я так и знала, что ты будешь волноваться и так и подумаешь. С устатку села я в скорый поезд… а где у него первая-то остановка? Сошла в Боривали, скоренько пересела на нормальный поезд, и вот только добралась до тебя». С этими словами попрошайка развязала узелок на поясе и, отсчитав мелочь, протянула Лакшме. Затем демонстративно перевернула перед ней алюминиевую миску для подаяния и сказала с издевкой: «Сегодня дела не очень, но что есть, все тебе».

Лакшма молча собрала монеты, бережно завернула их в край дхоти[15] и заткнула за пояс. Очень дела или нет, что ей с того? Она и по менее серьезным вопросам в ссору не лезет…

Теперь стоило только Джаггубаи, забегавшей к ним в хижину за Чхоту, скрыться из виду, Лакшма уходила, не теряя времени даром, велев старшим играть недалеко от дома. Она обходила все возможные места, где только могла найтись для нее работа. Прошлым утром они со старостой вновь заглянули к подрядчику. Мать Кинту все еще больна, но тот все равно не собирается брать отпуск.

Соус так булькал в котелке, что крышка дребезжала. Краем одежды Лакшма прихватила крышку и чуть потянула. Пошел такой аромат, что стало ясно – рыба готова. Она забеспокоилась о детях. Бедняжки, как стало вечереть, ныли, что голодные, все уши ей прожужжали. Средний, Кисту, несколько раз подбегал, спрашивал: «А Чхоту еще не вернулся? А когда вернется, дашь сперва лепешки?» Кое-как с шутками-прибаутками ей удалось выпроводить их на улицу. Она ничего не могла толком делать – так волновалась за Чхоту. Хорошо, что теперь он уже дома, да и ужин подоспел. Лакшма поднялась и поспешила из дома, чтобы позвать детей.

Она уже перенесла ногу через порог, как Чхоту проснулся и расплакался так сильно, будто во сне кто-то ущипнул его и теперь он кричит и плачет от боли. Встревоженная, Лакшма подбежала к нему. Взяла на руки, почмокала губами, чтобы успокоить. Поставила перед ним миску с ложкой, постучала в надежде, что он отвлечется и хоть недолго поиграет с посудой, а она пока приведет старших. Быстро стало ясно, что просто так Чхоту не успокоится. Уж не покусали ли его какие насекомые? Лакшма внимательно осмотрела и перебрала кучу тряпья, но ничего не увидела.

В раздражении она оставила ребенка, так и вышла на улицу. Чхоту надрывался в доме. Ей подумалось, что это от того, что он целыми днями висит на руках у Джаггубаи, да к тому ж не дома. Вот у него и появились дурные замашки, как у бродяги. От того-то он и хнычет дома без остановки, а еще хочет, чтобы его все время держали на руках.

Как у него еще силы остаются после такого тяжелого дня ноги до ушей задирать? Придется его отучать от капризов. Лакшма привела домой старших и увидела, что Чхоту снова весь в слезах. На сей этот раз она даже не обратила на него внимания. Кисту сунулся было взять его на руки, но она прикрикнула: «А ну, положи! Ты мне это брось!»

Не обращая внимания на Чхоту, Лакшма разложила по подносам-тхали[16] рис с рыбой и поставила перед старшими детьми. Она опустила глаза и только тогда заметила, какие грязные у них руки и ноги. Рассерженная, Лакшма поднялась на ноги и почти волоком оттащила обоих к трубе коллектора и с ворчанием принялась их отмывать. Принесла кувшин воды из колодца и отпустила детей только после того, как хорошенько отмыла их. Так накувыркались за день в сточной канаве, что уж на свиней стали похожи! Лакшма вытирала лицо старшему подолом, когда услышала звон упавшего подноса. Каким-то образом Чхоту подобрался к нему, схватил и перевернул на пол. Она так рассердилась, что пришла в бешенство. Шлеп-шлеп – набросилась на Чхоту с пощечинами:

«Тебе и молоко, и печенье! Весь день он ест до отвала! Мало того, он еще и дома каждый день орет. Все из-за тебя, вот ты какой, рыба сушеная, дармоед! Столько риса испортил!»

От затрещины глаза у Чхоту закатились. Его тонкие, словно прутики, руки и ноги затряслись, как ниточки на веретене. Лакшма забеспокоилась. Что это с ним вдруг? Маленькое тельце посинело. Никогда такого прежде не бывало. Да и руку она на него подняла впервые. В голове закружилось, она подняла Чхоту на руки, слегка шлепнула. Еще час Чхоту тяжело сипел, затем завалился навзничь. Лакшма еле сдерживала слезы. Она гладила его ручки и ножки, пытаясь согреть, чтобы только он пришел в себя… Но почувствовала, что вопреки теплу ее влажных ладоней, тело Чхоту остается совершенно холодным. В левом уголке посиневших губ вдруг показалась белая пена. Скрюченное тело его забилось, затряслось. С причитаниями она подняла Чхоту на руки, потрепала по щеке.

Внезапно Лакшма вспомнила, что у единственного сына сестры, Рамдева, была болезнь – у него останавливалось дыхание. Доктор предупредил сестру: если ребенок будет плакать и не сможет вздохнуть, чтобы она, не мешкая, набрала воды в пригоршню и плеснула ему в лицо. А если не будет воды под рукой, то надо сильно его шлепнуть. От этого ребенок снова задышит. Потому как, не болен он ничем. Упрямство это у него, всего лишь страшное упрямство. То, что происходит с Чхоту, очень похоже. Она собралась с духом, положила Чхоту на колени и изо всех сил ударила… Все, что у нее вышло: сведенное судорогой тело слегка обмякло. Затем встрепенулось.

«Не смейте от Чхоту даже на шаг отойти! Вы за ним присмотрите, а я сейчас вернусь», – наказала она сыновьям и в панике побежала за сестрицей Савитри. Когда они вернулись, то увидели, что все соседи, услышав, как рыдают старшие дети, столпились вокруг Чхоту. Глядя на плачевное положение ребенка, люди судачили, что, мол, толку лечиться у наших врачей – только время зря терять. Сестрица подхватила Чхоту на руки и побежала к доктору Чиравалкару в аптеку, которая располагалась на главной улице. Вслед за ней кинулись несколько перепуганных соседей.

Доктор Чиравалкар с первого взгляда отказался лечить Чхоту: «Я не в силах ему помочь. Его нужно срочно отправить в госпиталь Бхабха. Ему надо ставить капельницу с глюкозой, переливание крови делать». Лакшма с тревогой посмотрела на сестрицу Савитри, та ответила ободряющим жестом, мол, не бойся, мы сейчас быстро такси остановим, деньги есть.

Расторопная в таких делах сестрица сразу устроила Чхоту в палату, где лежали самые тяжелобольные пациенты. Там сначала смотрит доктор, а в список заносят уже потом. Примерно через пять минут пришла старшая медсестра, чтобы осмотреть Чхоту, который лежал без сознания. Увидев, что он при смерти, она очень встревожилась. «Что ж вы ребенка в больницу приносите, когда он уже умирает! Сейчас зачем вы его привезли?» Она быстро послала за доктором и отдала распоряжение медсестре, чтобы ребенка срочно перевели в палату интенсивной терапии.

Неподвижно стояла Лакшма, прислонившись к косяку, пустые глаза ее, словно сверло, буравили закрытые двери, будто пытались увидеть сквозь них. Савитри тихонько коснулась измученной Лакшмы: «Прокапать одну бутылку глюкозы – это часа на четыре. Что толку стоять тут всю ночь? Смотри, как бы тебе самой не заболеть. И что мне потом делать – за тобой смотреть или за Чхоту».

«Здесь очень хорошие доктора. Все будет хорошо», – успокаивала она Лакшму.

Стоило кому-то выйти из палаты, Лакшма устремляла к нему полный надежды взгляд. Наконец после двух с половиной часов невыносимого ожидания из палаты показался доктор и направился к ней. Он спросил, кто из них четверых мать ребенка. Тетушка Камбле, которая приехала вместе с ними, указала на Лакшму.

Секунду доктор оценивающе рассматривал ее, затем произнес с осуждением: «Ты что, ребенка своего совсем не кормила? Он умер от голода… От голода у него все внутренности ссохлись и слиплись».

«Что?» – из горла Лакшмы вырвался крик, разрезавший воздух как пила. – «Как такое может быть? Она же все время говорила, что и молоко, и печенье ему дает…» – тут она начала оседать, теряя сознание.

Спутницы Лакшмы подхватили ее.

Не смущаясь своей бестактности, тетушка Камбле не сдержала возмущения. С осуждением она изрекла: «Теперь-то что плакать! Попрошайка ребенка, небось, не для пуджи[17] брала. Если б мерзавка его кормила, ребеночек бы и спал у нее на руках спокойно. А кто ж тогда ей подаст? Э! Если б она не держала его всегда голодным! Еще наверняка щипала его, чтоб заплакал, да чтоб людей разжалобить… Несчастная, что ж ты наделала, как отдала ей своего Чхоту»?

Убитая горем, Лакшма ничего не слышала. Перед глазами стояли бутылка, полная молока, коробка печенья, слипшиеся кишки и трупик ребенка!