– Сестра, ну просыпайся же ты! Давай, вставай скорее, тебя отец зовет!

Младшая сестренка – Чинки – злилась и изо всех сил трясла Ниту за руку, пытаясь стащить с кровати. С большим трудом Чинки удалось проломить прочную стену ее глубокого сна. Эта стена стояла на надежном фундаменте глубокого спокойствия (я уже дома!) и гордости за себя (я боролась и смогла спастись!). Еще в полудреме Ниту села на кровать. Глаза никак не открывались. Перед мысленным взором возникла сцена пережитого унижения, и каждой клеточкой своего поруганного тела она ощутила острую боль. Где найти силы, чтобы хоть немного разомкнуть веки? Вдобавок ко всему тело никак не хотело ее слушаться – и откуда в нем такое бесконечное упрямство? Она уже собиралась снова лечь на подушку, но тут послышался строгий, холодный голос матери. От этого голоса, как от ледяного душа, она сразу пришла в себя: «Ниту! Тебя отец зовет! Ступай на балкон, потом отоспишься!»

«Заснуть было так трудно… Я же вполне смогу сходить к отцу попозже», – подумала Ниту. Но сквозь сон лишь пробормотала: «Прямо сейчас?»

«Нет, знаешь, когда звезды сойдутся!» – ответила мать. В ее поведении было что-то странное. Мать всегда была остра на язык, но кто бы мог предположить, что она станет язвить в такой неподходящий момент? Не она ли этой ночью прижимала Ниту к груди и плакала навзрыд, как мычит корова, отыскавшая своего пропавшего теленка? Не она ли сквозь слезы радости возносила молитву за молитвой и не уставала благодарить Всевышнего за возвращение дочери? Когда утратившие всякую надежду и объятые горем родные Ниту вновь увидели ее, они не могли поверить собственным глазам и от радости так разволновались, что даже забыли предложить воды сотрудникам полиции, сопровождавшим дочь. И старший брат, и средний, Бинну, и младшая сестренка Чинки, и даже отец – все словно рассудка лишились. Ниту и сама не помнила себя от счастья и осознания, что она так важна для своей семьи.

«Ладно, уже иду». Она медленно потерла ушибленное колено и спустилась с кровати. Попыталась встать, но тело пронзила боль. Удивительно. Когда вчера бежала сломя голову, никакое колено ее не беспокоило. Она даже не чувствовала, что ушибла ногу. Но то было вчера, а сегодня все по-другому. Изменилась даже Чинки: вот она стоит на пороге комнаты и молча наблюдает за страданиями Ниту. Будто в цирк пришла! Может, дойти до умывальника? Ополоснуть лицо, чтобы прогнать сон? Но голос матери, в котором сегодня слышалась непоколебимая сила, тянул ее на балкон, как поводок собаку.

Этот застекленный балкон стал личной комнатой отца; когда тот находился в доме, то непременно был на балконе: там он и лежал, и сидел, и читал, и спал.

Отец сидел, облокотившись о стену. Перед ним лежал свежий номер газеты. Все члены семьи, кроме самой Ниту и Чинки, которую отправили привести сестру, столпились вокруг главы семьи. Ниту забеспокоилась: почему все оставили свои утренние дела и собрались здесь? Наверное, случилось нечто непредвиденное, такое, что прямо или косвенно связано с ее семьей. Она уже заметила перемены, произошедшие с матерью и Чинки. Теперь же суровое лицо отца и нахмуренные брови старшего брата лишь подтвердили ее опасения.

Как только отец увидел Ниту, с его натянутых, как тетива лука, губ в сторону дочери полетела острая стрела: «Явление богини! На, вот, прочти сегодняшнюю газету», – проворчал он и перевернул разложенную перед собой газету, показывая нужную страницу. «Наверху, статья в рамке», – добавил он, протягивая газету Ниту.

Она прочитала заголовок: «Героическое сказание о бесстрашной девушке». «Эта заметка?» – уточнила она, обернувшись к отцу. «Эта самая», – вздохнул он. Ниту пропустила заголовок и заскользила внимательным взглядом по строчкам заметки.

«31 августа – Матхура. Вчера во второй половине дня в районе Гвалиора произошло столкновение направлявшегося из Мумбаи Панджабского почтового поезда с товарным составом. В этой страшной катастрофе пострадали сотни людей. Среди пассажиров была и Анита Гупта, студентка выпускного курса Делийского университета, севшая на поезд в Бхопале. Медики оказали ей первую помощь и разрешили вернуться домой, и она вместе с несколькими другими пассажирами села в такси, чтобы доехать до Дели. На подъезде к Матхуре, когда все остальные пассажиры вышли, таксист, обуреваемый порочной страстью, завез Аниту в безлюдное место вдалеке от города и попытался силой овладеть ею. Бесстрашная Анита с большим мужеством оказала сопротивление насильнику-таксисту, чудом смогла вырваться из лап хищника. Но это еще не все. Растрепанная, в разорванной одежде, Анита прибежала в отделение полиции и написала заявление на этого таксиста. Теперь полиция усердно его разыскивает. Полицейские благополучно сопроводили Аниту домой в Дели и передали на попечение родным. Начальник полицейского участка К. Ч. Гоял похвалил студентку Делийского университета за храбрость и назвал ее примером для подражания для всех девушек».

Ниту закончила читать. Она была приятно удивлена энтузиазмом журналиста, а сердце захлестнула волна радости, появилась уверенность в себе. Ночью начальник участка, господин Гоял, тоже не скупился на похвалы в ее адрес. Прощаясь с ней, он даже сказал: «Храбрая девушка! Если ты одна смогла сразиться с этим демоном, то неужели мы все не сможем отыскать его? Ему придется ответить за свои злодеяния!»

Она собралась спросить у отца, почему никто не радуется выходу заметки, почему все сидят с таким напряженным видом, но не успела – раздался телефонный звонок. «Наверное, это Мукта звонит из Бхопала», – сама себе сказала мать и побежала в гостиную, чтобы ответить на звонок.

Как только мать вышла, отец словно чем-то обеспокоился. Он резко вскочил и бросился вслед за матерью. Она не успела даже сказать «Алло!», как он силой выхватил телефонную трубку из ее рук. Неожиданный поступок отца привел мать в замешательство, в ее взгляде читалось едва сдерживаемое недовольство. Однако, судя по тому, каким тоном отец произнес «Алло!», мать ясно поняла, что звонит не ее старшая дочь Мукта и не зять Рави.

«Кто?.. А, господин доктор! Как вы поживаете? Заметка? Д-да, я, как и вы, был поражен, когда прочел ее. Вообще-то наша Ниту все еще в Бхопале, у нашей старшей дочери, Мукты. У нашего внука Аншула четвертого сентября день рождения, и они наотрез отказались отпустить дочку до праздника… Нет, нет, эта Анита – не наша дочь. Да мало ли в университете девушек по имени Анита Гупта? С полсотни наберется! Да, ваша правда, времена настали ужасные. Можно потратить сотни тысяч на образование, но… Да, вы правы, эта девушка проявила большую храбрость… Еще? Полностью с вами согласен, 150 человек – это официальные цифры, наверняка погибших в два раза больше… Нет, я выхожу из дома около одиннадцати… Хорошо, господин доктор. Спасибо за участие…»

Отец повесил трубку, его лицо выражало еще большее напряжение. Казалось, что его засасывает водоворот какой-то неразрешимой проблемы, и он изо всех сил гребет руками и ногами, чтобы выбраться из него.

«Значит так». Он хотел что-то сказать матери, но, обнаружив, что вокруг него собралась вся семья, заговорил суровым голосом, в котором предостережение смешивалось с угрозой: «Слышали? В каждом доме читают героическое сказание о нашей храброй дочери. Пока позвонил только доктор Камта-бабу. Но помяните мое слово: телефон будет трезвонить целыми днями, все будут рассказывать нам истории о нашей дочери, будут приходить к нам, чтобы якобы выразить свое сожаление, и сыпать соль на рану. Мы теперь не сможем даже на глаза родным показаться».

Старший брат, облокотившийся на обеденный стол, встревоженно взглянул на отца: «А ведь новость может дойти и до сватов в Алигархе, и…»

Опасения брата не показались отцу беспочвенными. «И они в любой момент смогут разорвать твою помолвку со своей дочерью… Газеты-то ведь и в Алигархе продаются».

«Все люди из касты бания[1] хитрецы и пройдохи, что с торгашей возьмешь!» – презрительно покачала головой мать, ругая свою собственную касту.

«Хватит жаловаться на родню, лучше послушайте, что я скажу». Отец внимательно посмотрел в глаза каждому из собравшихся и продолжил очень серьезным тоном: «С этого момента, если кто-то из родственников или доброхотов-соседей позвонит или сам явится к нам, чтобы выразить сочувствие, четко давайте им понять, что наша семья не имеет никакого отношения к той заметке в газете. И без того слухи поползут».

Голова Ниту шла кругом. Неужели это все говорит ее отец?

Нет, это какой-то незнакомец, она с ним раньше никогда не встречалась. Где, в каком тайном уголке души ее богобоязненного, болезненно относящегося к любой лжи отца скрывался этот трус, который беззастенчиво строит одну ложь на другой… и все во имя чего? Во имя каких-то устаревших представлений о сохранении семейной чести! Не отец ли говорил, что на закате дней именно дочери станут его опорой? Если же он сейчас сам выбьет почву из-под ног дочерей, превратит их в беспомощных кукол, то кто поддержит его в старости? И кто, как не отец, без конца спорил и ссорился с матерью, утверждая, что если и даст за дочерьми какое-то приданое, то это будет лишь хорошее образование? Образование сделает их независимыми. Они сами смогут преодолеть все превратности судьбы. «Не будем же мы всю жизнь сидеть возле них и щитом прикрывать от всех несчастий?»

Разве она не преодолела выпавшее на ее долю испытание со всей решимостью? Откуда у нее взялись на это сила и уверенность в себе? Не отец ли был для нее примером? Да разве можно спрятать такую правду? Почему отец не выйдет из своего убежища, не выпустит на свободу себя настоящего, не сдернет маску приличий и не заявит смело, что Анита Гупта, героиня газетных заголовков, – это не кто иной, как его родная дочь Ниту. Если отец не отопрет дверь этой тайны, то не только Ниту, все дочери навсегда лишатся опоры в жизни и…

«Мунна», – как опытный охотник перед жертвой, отец внезапно оказался перед лицом ее старшего брата, погруженного в свои мысли: «Закажи звонок в Бхопал… Кто там подойдет, Рави или Мукта, объясни им ситуацию. Нельзя допустить, чтобы ненароком пошел слух, что Ниту не у них в гостях».

Сначала брат позвонил домой начальнику и предупредил, что задержится. Мол, у отца внезапно начался приступ астмы, приеду в офис, как только свожу его к врачу. «Да, где-то к двенадцати… Конечно, сэр, до обеда я при любых обстоятельствах приеду». Он настолько правдоподобно изображал обеспокоенность состоянием отца, что недовольный вначале начальник под конец проникся сочувствием и успокоился. Закончив разговор, брат начал набирать номер для междугородней связи.

Боль в ушибленном колене стала невыносимой. В доме царило какое-то безумие; Ниту казалось, что перед ней огромная шипящая змея, она уже раздула свой капюшон и вот-вот совершит смертельный бросок. Протест бурлил у нее внутри, поднимался до горла, но никак не мог выплеснуться наружу…

На звонок ответила сестра. Отец вкратце описал обрушившееся на честь их семьи несчастье и принялся давать наставления о том, что нужно делать и как поступать нельзя. Маленькую Чинки мать отвела в угол комнаты и шепотом объясняла, какую роль ей предстоит сыграть в семейном заговоре. Но осознание того, что ее сочли достаточно взрослой, никак не могло прочно закрепиться в голове ребенка, и серьезное выражение то появлялось, то исчезало с ее лица, как бельчонок в кроне дерева: мелькнет – и тут же скроется вновь.

Ошарашенному Бинну старший брат строго наказал: с сегодняшнего дня никакого крикета во дворе. Идешь в школу, а после школы сразу домой. Понятно? «Школа… Если Бинну пропустит два-три дня в школе, от нас не убудет», – вспылила мать, удивляясь несообразительности старшего сына.

Ниту захотелось поскорее оказаться в своей комнате и лечь спать. Сон ей сейчас крайне необходим.

Но не успела она сдвинуться с места, как ее окликнул отец. Его слова прозвучали как приказ: «Вот что, Ниту, ступай, но помни, что тебя в этом доме нет и не было. Тебе не нужно выходить из комнаты, ни чтобы дверь открыть, ни чтобы на телефонный звонок ответить. Постарайся провести время с пользой, сконцентрируйся на учебе».

«Да, кстати, ты же постоянно жаловалась, что в этом доме вечный шум и гам, нигде не найти тихого уголка, где можно посидеть одной и позаниматься», – вторила ему мать.

«Папа, если мы сегодня не пойдем в школу, завтра придется медицинскую справку нести…», – забеспокоилась Чинки, но отец успокоил ее: «Не волнуйся, дочка, я тебе на всю неделю справку достану… А ты посиди-ка пока дома. Матери в любом случае придется ходить за покупками. Вот появится кто-нибудь, пока ее нет, кто, кроме тебя, дверь откроет?»

Лицо Ниту сморщилось от отвращения. Есть вещи, о которых Чинки и знать-то не следует, а ей это открытым текстом разъясняют. А Ниту остается лишь безропотно наблюдать за происходящим: сделать с этим она все равно ничего не может. Перемены в поведении Чинки становятся все заметнее: прежде она была беспечной, скакала как козленок, а теперь глядит внимательно, как выслеживающий добычу волк. Впервые в жизни почувствовала она вкус власти, пусть даже это всего лишь присмотр за старшей сестрой. Это раньше сестра могла ею командовать, как хотела. До всего-то ей было дело: когда Чинки следует ложиться спать, а когда вставать, когда учиться, когда играть, с кем играть, что есть, сколько есть – спасения от нее не было. Но монетка перевернулась. Теперь уже не сестра, а она будет верховодить! Как в тумане Ниту поднялась к себе в комнату. Голова ее раскалывалась. Она уткнулась в подушку и заплакала.

…Ночью мать крепко обнимала ее, не веря собственным глазам, трогала ее лицо, гладила по голове и повторяла, чуть не плача: «Мы ведь уже и надеяться не смели, пташка моя!»

«Когда Мукта посадила тебя на поезд в Бхопале, – рассказывала мать, – она тотчас позвонила нам и сообщила: “Ниту едет в вагоне С-9, место тридцать два”. Твой отец так волновался, что приехал на вокзал за час до прибытия поезда. Уже на вокзале выяснилось, что поезд примерно на час задерживается. Но не прошло и часа, как объявили о новой задержке. Точной информации не было, и прибывшие на вокзал родственники пассажиров начали волноваться. Каких только догадок не строили! Кто-то предположил, что в поезде взорвалась бомба; другой утверждал, что отказал двигатель. Через полтора часа к людям вышли представители железной дороги и с горечью признались, что возле Гвалиора поезд столкнулся с товарным составом. Какое ужасное происшествие! По предварительным оценкам пострадали сотни человек! На вокзале все пришло в смятение. Отец был так напуган, что не находил себе места. Поехать в Гвалиор, чтобы на месте происшествия выяснить, что же случилось с тобой, не было ни малейшей возможности. Он ушел с вокзала и из какой-то лавки позвонил домой, чтобы посоветоваться со старшим сыном. Что же нам теперь делать? Тот рассудил, что нет смысла бесцельно оставаться на станции. Лучше сообщить начальнику станции твои приметы, оставить ему наш домашний адрес, телефон и другие координаты и вернуться домой.

Все в доме были настолько напуганы, что не могли ни есть, ни пить. Кусок в горло не лез. Как подумаем о тебе – сердце разрывается. До срока увял наш цветочек, и какую жуткую смерть уготовил для нее Создатель! Не упокоится бедняжка, будет призраком, незримой тенью бродить по земле!»

…Мать всхлипывала, слезы стекали по щекам на голову Ниту. Спутанные, покрытые пылью волосы девушки не намокали от этих слез, а на душе становилось легче, как от лечебных капель.

…Отец попрощался с полицейскими и вернулся в дом, к этому моменту он уже в общих чертах представлял, что испытала его дочь. С какой смелостью и мужеством преодолела она внезапно обрушившееся на нее унижение, добралась до полицейского участка и написала заявление на насильника-таксиста. «Ваша дочь – настоящая богиня-воительница, в ней бесстрашная Дурга воплотилась!», – хвалила ее женщина из полиции. От этих слов сердце отца, который еще несколько минут назад был убит горем, наполнилось гордостью.

…«Забудь, дочка. Считай, что все, что с тобой произошло, – это просто страшный сон. Ты жива, стоишь перед нами, чего еще можно желать? Ты сегодня дважды из цепких лап посланника смерти выбралась».

Как же случилось, что отец – тот же самый отец, – прочитав хвалу ее доблести в утренней газете, вдруг утратил сострадание? Почему с появлением газетной заметки ее готовность к борьбе и мужество утратили значение? Превратились в пустые слова примечания на полях. Из опасения, что люди подумают дурное? Так разве не отец стеной встал на защиту Мукты, когда вся родня в один голос осуждала ее решение в одиночку ехать в Бомбей и устроиться на работу?..

«Мукта считает, что, если просто посидеть дома недельку, проблема не решится. Лучше сразу написать заявление на индивидуальный план обучения», – говорил отец матери.

«Мукта дело говорит. Не дай бог, от избытка чувств проболтается какой-нибудь подружке, так никто из соседей ее потом и на порог не…»

Их диалог внезапно прервался. Отец разговаривает с кем-то по телефону. Похоже, это какой-то журналист, который решил напрямую расспросить его о случившемся. Ниту так хотелось оторвать лицо от подушки, ворваться в гостиную и закричать отцу, что она сама хочет поговорить с репортером. Но стало понятно, что силы к сопротивлению внезапно иссякли, что бесстрашная воительница в ее душе лишилась чувств от ядовитого зловония час за часом сгущающегося вокруг нее заговора.

Отец распалялся все сильнее: «Студентка, которая дала вам наш номер, должно быть, из-за какой-то личной неприязни так поступила… Девушка, ставшая жертвой нападения таксиста, – это не моя дочь Анита… Откуда мне знать, кто эта девушка?.. Ну почему же не можете выяснить, выясняйте ради бога, вам же нужны скандалы и сенсации для газеты… Чудной человек, ну как я могу позвать дочь к телефону, ее здесь нет, она у своей старшей сестры, в Бхопале!.. Нет, у моей дочери нет домашнего телефона… О чем я могу умалчивать? В газетах ведь уже все события подробно описали, что теперь еще можно скрывать? Послушайте. Не надо читать мне лекции о бдительности и необходимости идти в ногу со временем. Я во всех отношениях внимательный и бдительный отец. Все, у меня больше нет желания продолжать разговор с вами…»

Отец не просто повесил трубку, а буквально швырнул ее от досады и злости. Словно в руках у него не телефонная трубка, а молот, и он со всей силы обрушивает его на голову этого незнакомого журналиста. Миг спустя он уже в ярости кричал: «Чинки! Выдерни телефонный шнур из розетки!.. Ты что, оглохла?»

Испугавшись воинственного вида отца, Чинки бросилась беспрекословно исполнить его указание. Но мать преградила ей дорогу: «Забудь. Твой отец не в себе». Потом она повернулась к отцу и ласковым, сдержанным голосом принялась его успокаивать: «На наши плечи гора обрушилась, а ты ее мотыгой срыть хочешь. И когда это ты так поглупел? А вдруг важный звонок пропустим?»

– Ага, а то ты не видишь, какие важные звонки к нам поступают?» – огрызнулся отец и искоса посмотрел на жену. – «Надо было еще в тот момент, когда протокол подписывали, четко объяснить полиции: дело касается чести девушки. Задумайся они о будущем Ниту, о ее безопасности – не стали бы предавать дело огласке, и это оградило бы нас от нынешнего позора!

– Да в стрессовой ситуации и у самых больших мыслителей скудоумие наступает… До того ли было? Даже мысли такой не возникло!

– Каких только мыслей у них ни бывает, могла бы и такая проскочить!

– Что не случилось, того не случилось. Что теперь напрасно об этом рассуждать? И говори-ка ты тише: Ниту не спит, наверное, лежит в своей комнате и все слышит…

– Мне что теперь рот себе заклеить, чтобы ее не потревожить? – вместо того чтобы успокоиться, отец лишь сильнее распалялся.

– Мам, отвар куркумы с известью готов, – стоя в дверях кухни, сообщила Чинки. – Куда его поставить?

– Положи в тарелку, отнеси в комнату сестры и поставь там на стол. Я сейчас сама к ней приду.

– Зачем еще куркума с известью? – удивленно посмотрел на нее муж.

– Надо Ниту колено намазать, у нее там синяк размером с ладонь, болит от любого прикосновения. Если, не дай бог, перелом, так придется врачу показывать. – В голосе матери невольно прозвучали нотки беспокойства.

– Покажем… – как-то равнодушно отозвался отец. Был бы перелом, она бы вообще ногой не смогла пошевелить.

Несмотря на подступающие со всех сторон дурные мысли, матери не понравился безразличный тон отца. Она отвернулась и хотела уйти, не говоря ни слова, но тут отец окликнул ее: «Слушай…» Мать обернулась к нему. «Я вот что хотел спросить: ты ведь все как следует объяснила Чинки, Бинну, Мунне и… Ниту?»

Мать внезапно вспылила из-за того, что он все время возвращался к этому вопросу: «Объяснил все ты сам, что же я еще должна была сказать?»

«Лечебный отвар, наверное, уже совсем остыл на столе», – подумала мать. И чтобы отец не остановил ее очередным «слушай…», она побыстрее выбежала из гостиной. Остаться с ним еще хоть на минуту означало молча слушать и поддакивать всему, что он говорит. Что толку раз за разом выражать свои опасения? Разве это поможет решить проблему?

Мать потрогала пальцем мазь, которая осталась в кастрюле: оказалось, она остыла даже сильнее, чем можно было предположить. А ведь только достаточно горячая мазь рассасывает сгустки крови и помогает избавиться от синяков. Чем горячее, тем лучше. Она взяла кастрюлю и тарелку, отнесла их на кухню, велела Чинки разогреть мазь на плите, а сама бесшумно вернулась в комнату дочери и села у изголовья ее кровати. Некоторое время она так и сидела, с любовью перебирая пальцами спутанные, потускневшие волосы дочери; но вот Чинки принесла разогретую мазь, и мать прошептала на ухо Ниту: «Просыпайся, дочка! Я тебе колено куркумой с известью намажу».

Матери пришлось повторить просьбу. Тогда Ниту перевернулась на другой бок и открыла глаза. Но едва она попыталась пошевелить правой ногой, как все тело пронзила такая резкая боль, что она покрылась холодным потом. Еле сдержалась, чтобы не закричать.

Шаровары Ниту были заужены книзу. Хотя они тянули очень осторожно, поднять штанину выше колена так и не удалось. Мать наклонилась и вновь прошептала ласковым голосом: «Сними шаровары, детка. Я принесу нижнюю юбку, ее и наденешь под тунику». Она встала и тут же достала из шкафа свежую, только что выстиранную нижнюю юбку.

На талии шаровары Ниту были завязаны узлом на манер мужской одежды-лунги. Увидев это, мать насторожилась. У нее застучало в висках, глаза тревожно заблестели, и на Ниту обрушился град вопросов, острых, как лезвие ножа.

– Пояс?

– Порвался.

– Порвался? Как это он порвался?

– Пока бе-бежала…

– Ах, пока бе-бежала… Так он же был завязан?..

– Нет…

– Так…

Пересохшие губы Ниту дрожали. Она беспомощно открывала и закрывала рот, не в силах произнести ни слова.

«Поднимайся». Вместо того, чтобы дать дочери облокотиться, мать подтолкнула ее в спину, накинула ей на плечи нижнюю юбку, потянула, как тащат свитер, надевая через голову ребенку, а потом расправила со всех сторон. Она принялась накладывать мазь, но вдруг остановилась и спросила: «Какой у тебя сейчас день цикла?»

Ощущение счастья, которое Ниту испытала несколько минут назад от ласкового прикосновения матери, рассыпалось, как жемчужное ожерелье, из которого вытащили нить.

Ей хотелось сказать: «Мамочка, этот злодей очень старался, но не смог совершить со мной того, чего ты так боишься, от чего тебе так больно, о чем ты спрашиваешь. Я сопротивлялась изо всех сил!» Но боль в колене не давала ей и рта раскрыть, а пальцы матери, втиравшие мазь в суставы, внезапно стали такими жесткими…

Даже на третий день ей не позволили покинуть свою комнату. Дали бы хоть посидеть в гостиной, вдохнуть глоток свежего воздуха свободы за наглухо запертыми окнами – нет, нельзя. Объясняют это тем, что она не должна попасться на глаза посетителям дома. Опасения отца действительно оправдались. День за днем к ним то и дело кто-то заходит. Некоторые сами прочитали новость в газете. Другие услышали от знакомых и пришли выразить поддержку и приободрить. Каждому отец повторял, что Анита, ставшая жертвой нападения таксиста, – это не дочь вашего покорного слуги Севакрама Гупты, и их воодушевление тут же улетучивалось. И все же под предлогом соблюдения приличий они задерживались, и еще час-полтора обсуждали заметку. Все выражали желание дать родителям той девушки совет: если полиция за взятку попытается замять дело, нельзя молчать и сидеть, проглотив обиду! Надо бороться, надо дойти до Верховного суда и добиться, чтобы этого пса-таксиста повесили! Лишь тогда можно будет вздохнуть с облегчением.

Ниту дивилась, насколько искусно родители разыгрывают свой спектакль. Как естественно они себя ведут, шутят, встречают и провожают гостей. Приглашают их снова. Как-то раз изобретательность матери поразила ее до глубины души. В тот день к ним пришли тетушки Патил и Пенкар. Мать тотчас вышла, вроде как воды им принести, а сама бросилась в комнату Ниту и велела ей потихоньку закрыть дверь на защелку. Эти двое – те еще хитрюги. Под каким-нибудь предлогом могут прийти проверить комнату. Впрочем, если они начнут задавать какие-то вопросы, мать знает, что им ответить. Скажет, что приехала старшая племянница из Агры, на собеседование, на работу хочет устроиться. Сидит, готовится, даже двери заперла…

Должно быть, пришла тетушка Сушила. Ее голос доносится. Рассказывает о какой-то новой газетной заметке, посвященной нашумевшему происшествию. Ниту отперла дверь, слегка приоткрыла ее и прислушалась к разговору в гостиной. Тетушка говорит: «В сегодняшних “Вечерних новостях” большое объявление в рамке:

“В знак протеста против бездействия полиции, до сих пор не поймавшего насильника-таксиста, который ночью 30 августа совершил нападение на студентку Делийского университета Аниту Гупта (о чем мы уже сообщали), все студенты этого университета призывают собраться на митинг протеста перед Главным управлением полиции, расположенным в районе ITO. Акция состоится завтра в десять часов утра”».

«Вот это правильно, вот это они хорошо задумали!.. Для защиты чести девушки мало ей одной превратиться в богиню Дургу, все общество должно будет встать с ней в один строй…», – вот как отреагировала мать. Ниту не поверила собственным ушам. Какую изощренную форму может принимать обман!

Она почувствовала, что от известия о заметке в «Вечерних новостях» все домашние места себе не находят, словно их змея покусала. Отец в ярости ходил кругами между балконом и гостиной. Заметив, как он обеспокоен, мать разволновалась, что у него поднимется давление: «Сходи лучше на рынок, купи овощей». Затем подошла к нему ближе и проговорила, словно моля об одолжении: «Выйдешь на свежий воздух, хоть немного развеешься». – «А ты, Бинну, ступай на кухню, там за дверью пустые мешки висят, принеси тот, что цвета хаки».

Отец посмотрел на мать, не желая участвовать в этой затее.

«И еще, если где-нибудь по дороге попадется сегодняшний выпуск “Вечерних новостей”, прихвати с собой, – это она уже практически на ухо отцу прошептала. – Я могла бы отправить Бинну к Сушиле и попросить газету у нее, но как бы она не задумалась, с чего это мы так заинтересовались этой новостью… К тому же пока мальчишку уговоришь что-то полезное сделать, столько времени потратишь…»

Ниту тоже хотела, чтобы отец прогулялся до овощного базара, а по дороге купил «Вечерние новости». Если бы мать не сказала о газете, Ниту была бы готова сама, отбросив сомнения и страх, просить об этом отца. Ей хотелось своими глазами прочитать объявление об акции протеста, вникнуть в каждое слово, узнать, кто эти люди, что приняли ее боль как свою, прочувствовали пережитое ею унижение. И не смогли стерпеть нанесенной ей обиды. Почему они не отреагировали трусливым молчанием, как ее семья? Эти ведь тихо сидят, словно их случившееся не коснулось вовсе, они здесь просто зрители.

Отец взял у Бинну пустой пакет и повесил на спинку стула, стоявшего возле обеденного стола. Ниту показалось, что ему совсем не хочется выходить из дома. В его душе словно несколько сражений происходило. И Ниту чувствовала, что отец отступает по всем фронтам, бежит с поля боя.

Мать хлопотала на кухне, наверное, молоко грела. Может, ей самой попросить отца? Как раньше. Как прежде, подойти к нему, дать в руки мешок и подтолкнуть к двери. Тогда отец сожмет ее ладони в своих руках, улыбнется с видом заговорщика и скажет: «Ну что, злодейка, пинками отца из дома выгоняешь? Да иду я уже, иду… Но на этот раз и тебя с собой прихвачу, а ну, бери мешок!»

Ниту на цыпочках вышла из своей комнаты и подошла к отцу, который все еще прохаживался по гостиной, погруженный в свои мысли. Он обернулся на звук и, едва завидев Ниту, вспылил и закричал на дочь: «Ты почему из комнаты вышла? А ну пошла обратно!»

Ниту никак не ожидала, что отец так рассердится. Она опешила и застыла на месте.

«Ты что, не слышала, что я сказал?»

Она впервые осмелилась возразить ему: «Мне очень нужен сегодняшний номер “Вечерних новостей”. Папочка, ну пожалуйста…»

«А, значит, нет дыма без огня. Так это ты подала своим дружкам знак, чтобы они разыграли этот спектакль о защите твоего достоинства и ни за что ни про что пустили честь нашей семьи с молотка… Ты?» Отец распалялся все сильнее; он окончательно вышел из себя и, не обращая внимания на больное колено Ниту, схватил ее за руку и потащил в комнату. «Все, чего мы достигли с таким трудом, ты коту под хвост пустишь…»

Мать сильно забеспокоилась; она убавила огонь на плите и бросилась в комнату Ниту. Но вместо того, чтобы осудить отца за несдержанность, принялась ругать дочь: «Ну что это за спектакль, Ниту? Ты не успокоишься, пока вся округа у нас дома не соберется?»

За прошедшие три дня Чинки уже многому научилась. Одного тревожного взгляда матери было достаточно: она тут же бросилась запирать полуоткрытые окна, чтобы разговоры и крики не были слышны за пределами дома. Дальнейший сценарий известен: заперев окна, Чинки побежит к папиному транзистору, включит первую попавшуюся мелодию и выкрутит до предела громкость…

Ниту перевернулась на живот и уткнулась лицом в подушку, чтобы задушить подступающие к горлу слезы. Дышать стало тяжело. Ну и пусть. Жестокий план вырисовывался у нее в голове все более отчетливо. Она не поднимет лицо от подушки. Задохнется – ну и ладно. Лучше уж покончить с собой, чем медленно умирать под их давлением.

Она еще сильнее сжала углы подушки в кулаках.

Очнувшись на мгновение от звука знакомых голосов, Ниту обнаружила, что комнату заполняет мгла, стелящаяся легкой дымкой до самых стен. Из-за занавесок в комнату проникал свет уличного фонаря; казалось, он напряжен, как натянутые веревки качелей, и только и ждет момента, чтобы пуститься в пляс. Стоит занавеске пошевелиться, как на полу начнется бал теней…

По телевизору, наверное, идет какой-то сериал. Комедийный. То и дело раздается звонкий, непринужденный хохот Бинну и Чинки: он сливается с закадровым смехом. Видимо, вся семья собралась возле телевизора. На кухне свет не горит. Поблизости не слышно ни единого звука: кажется, путь свободен. Ниту знает, что на тумбе, стоящей возле стены во дворе дома, лежит беспроводной телефон отца. Прошлой зимой муж старшей сестры привез его из командировки в Сингапур и подарил отцу с особым смыслом. Отец, мол, много времени проводит в уборной. Там и газеты читает. Зазвонит телефон – неудобно бежать к нему. А этот прибор избавит отца от такого рода затруднений. Ниту нужно позвонить своей подруге и однокурснице Намрате. Намрата уже несколько раз ей звонила, и всякий раз ей рассказывали все ту же лживую историю. Но Намрата точно знает, что Ниту собиралась выехать из Бхопала 30 августа. Ниту ей об этом сообщила. Она хочет рассказать подруге, как она задыхается здесь, в родном доме, как родители держат ее взаперти. И что жертвой нападения маньяка-таксиста стала она, ее единственная подруга Ниту, Ниту и никто иной!

Однажды Ниту взяла в туалете бумагу, карандаш и конверт и набросала пару строчек Намрате. Потом она знаком поманила Бинну в свою комнату, положила письмо в карман его брюк и взмолилась: «Спустись потихоньку вниз, пока никто не видит, и опусти его в почтовый ящик!» Но вместо этого Бинну отнес письмо прямехонько отцу в руки. И это тот самый малыш Бинну, который так боялся демона-ракшаса[2] из сказки о ракшасе и царевиче, что не мог успокоиться и уснуть, пока не обнимет Ниту…

Она беззвучно, как кошка, на цыпочках подкралась к тумбе, взяла телефон, достала антенну и включила его. Набрала номер Намраты. Дозвонилась! К телефону подошла мать подруги: «Алло! Кто говорит?» Но едва Ниту собралась попросить ее позвать к телефону Намрату, как кто-то силой выбил телефон из ее рук. Перед ее изумленным и испуганным взглядом предстал старший брат. Глаза его сверкали как у демона: «Кому это ты звонишь?..»

«А что, мне уже и звонить запрещено? – возразил ее внутренний голос. – Мне теперь без твоего разрешения ни пошевелиться, ни вздохнуть нельзя?» Ее трясло от гнева, но губы лишь беспомощно вздрогнули, не в силах проронить ни звука. Что происходит? Почему она ничего не говорит?

Брат поднял телефон, велел Бинну отнести его в свою комнату и отругал стоявшего неподалеку отца за непредусмотрительность: разве можно было оставлять телефон на тумбе?

«Пойдем, посидишь с нами, новости английские посмотришь… А Чинки пока на стол накроет», – успокаивающим голосом сказала мать, вознамерившаяся усадить ее со всеми в гостиной.

Прочитав в изумленных глазах отца немой вопрос, она поспешила его заверить: «Сейчас вроде никто к нам не собирается. Да если и придет кто, быстро отошлю ее к себе…»

Мать чуть не лопалась от показного сочувствия. Ниту сбросила ее руку со своего плеча и, стараясь ни с кем не встретиться взглядом, развернулась и отправилась в свою темную комнату.

С трудом сдерживаемый поток гнева прорвал плотину, и из глаз бурной рекой потекли слезы…

Мать проследовала за ней до самой кровати. Как обычно, она запустила пальцы в волосы дочери и принялась их теребить и массировать голову Ниту, пытаясь ее успокоить: «Наберись терпения, дочка. Только терпение помогает нам пережить трудные времена. Все, что мы делаем, это ведь для твоего же блага!»

Во дворе старший брат говорил о ней с отцом. «Совсем уже умом тронулась», – сказал он по-английски.

Голова у Ниту шла кругом. Как же хотелось вытащить пальцы матери из своих волос и переломить, как кончик заточенного карандаша. Прикосновение рук матери словно сдернуло покрывало лжи и обнажило страшную правду: между ними больше не было той связи, что прежде. Поверить невозможно: мать гладит ее, а она лежит, как деревянная, и не может прижаться к ней, спрятаться в ее объятиях.

В комнату заглянула Чинки: «Еда готова, отец и братья уже сидят за столом», – сообщила она.

«Скажи им, пусть без нас начинают… Да, вот еще что, – голос матери вдруг стал загадочным, – возле плиты в металлической плошке стоит отвар. Перелей его в стакан и принеси сестре. Да побыстрее! Надо до еды принять».

«Сейчас принесу!» – Чинки бросилась на кухню. Проходя со стаканом через гостиную, она не забыла сказать мужчинам, чтобы начинали есть.

«Вставай, Ниту, выпей немного отвара перед едой». Чтобы поднять дочь, мать просунула руку под ее шею.

«Отвар? Что еще за отвар?» Внутри все сжимается от голода.

«Чинки, ты давай, ступай отсюда…», – мать взяла стакан из рук младшей дочери и еле слышно проговорила: «От этого отвара месячные в любом случае придут. Давай, пей без лишних разговоров».

Ниту взглянула на мать округлившимися от возмущения глазами. Из-за проникающего в комнату света ее лицо казалось мертвенно бледным.

«О чем задумалась? Не ядом же я тебя напоить пытаюсь!» Маска терпения начала сползать с лица матери.

– Лучше бы и правда яду дала… Я бы быстрее отмучилась.

– Ниту!

– А ты у меня поинтересовалась, что там произошло?

– Да разве мужчина отпустит женщину, попавшую ему в руки?

– Так то, если бы я ему в руки попала! А я отбилась! Разве я тебя когда-нибудь обманывала?

– Обманывала или не обманывала, что тебе мешает отвар-то выпить? Там ничего кроме трав и кореньев!

– Мешает то, что ты мне не веришь!

– Ладно, не верю. Хватит болтать, пей давай!

– Нет! Ниту решила настоять на своем.

– А придется!

В гневе мать сжала волосы Ниту в кулаке, а другой рукой попыталась силой вылить ей в рот содержимое стакана.

Ниту со всей силы оттолкнула мать. Стакан с отваром выскользнул из ее рук и полетел в книжный шкаф, стоявший у изножья кровати. Зеленоватый отвар потек по корешкам книг на пол…

Мать вышла из себя. Она была совершенно не готова к тому, что Ниту окажет сопротивление. Как разъяренная тигрица, она снова набросилась на дочь и схватила ее за волосы, а когда та завертела головой, чтобы вырваться, начала бить ее по лицу. Ниту попыталась остановить руку матери, отвешивающую ей пощечину за пощечиной, но в мать словно демон вселился. Неоправданная попытка перехватить ее руку лишь подлила масла в огонь. Мать за волосы стащила ее с кровати на пол и принялась колотить в полную силу. Она не остановилась бы до тех пор, пока Ниту не потеряла бы сознание от боли, но братья оттащили ее.

«Уж лучше бы ты, потаскуха, отошла в мир иной вместе с теми полутора сотнями пассажиров!» – проклинала ее мать по пути к себе.

… Любовь, привязанность, забота о благе – все это лживые слова. Это просто способы потешить собственное самолюбие. Та жизнь, которую они ей предлагают, – жизнь загнанного зверя. И на каждом шагу ее будет поджидать капкан новых и новых условий и требований. Это заточение не на неделю. Всю долгую жизнь – уже не свою, а словно взятую взаймы, – Ниту придется продираться сквозь тесные коридоры выстроенной ими тюрьмы. Выдержит ли она?

Как искусно родители взрастили семена неосознанного чувства превосходства в неокрепших душах Бинну и Чинки! Дети и не заметили, как сестра стала для них врагом. Если они теперь и смотрят на нее, то с недоверием и ненавистью, словно на преступника пальцем указать хотят.

Ниту вспомнила сцену, увиденную однажды в Бирбхуме, где она гостила у тетки, и горько усмехнулась. В тот день она заглянула в дальний уголок деревни, где живут кожевники. Они как раз собрались резать свинью, ту, что сами выкармливали и растили с такой заботой. Шесть или семь человек, вооружившись дубинками и кольями, смыкали кольцо вокруг свиньи, а она неистово визжала и изо всех сил пыталась убежать от них, спасая свою жизнь.

Нет, лучше уж покончить с собой, чем сдаться на милость тюремщиков.

Весь дом спал беспробудным сном. Ниту осторожно встала и заперла комнату изнутри. Открыла ящик с одеждой и вытащила нейлоновое сари матери. Из него получилась надежная петля. Она поставила на кровать табурет и перекинула один конец сари через потолочный вентилятор. Потянула – все держится крепко. Что ж, это единственный путь к свободе. Она не будет оставлять предсмертную записку с объяснением причин. У старшего брата почерк почти такой же, как у нее. Они вольны выбрать любую причину для ее самоубийства: такую, которую сочтут соответствующей своим представлениям о чести и достоинстве.

Ниту встала на табурет и уже собралась затянуть петлю на шее, как перед ее мысленным взором возник выпуск «Вечерних новостей», на который ей так и не довелось взглянуть. Тот самый, где в рамке написано, что завтра в десять часов утра студенты Делийского университета соберутся у Главного управления полиции, чтобы выразить мирный протест против бездействия властей в поисках насильника-таксиста, напавшего на Аниту Гупта…

Завтра эти студенты прочитают в газете о ее самоубийстве. Разве они не почувствуют себя обманутыми? Разве не оскорбит их тот факт, что девушка, ради которой они встали на путь борьбы, оказалась настолько слабой и трусливой, что обрекла их на поражение еще до начала кампании!

Она так и стояла на табурете, прокручивая в голове текст заметки в «Вечерних новостях». Постепенно в пучине сомнений, царящей в ее душе, обрела очертания и окрепла решимость. Она смогла справиться с одним – совладает и с пятью! Тем более что теперь она не одна.

Ниту сняла с шеи петлю и потихоньку, словно играя, принялась отвязывать мамино сари. Потом аккуратно разложила все вещи по своим местам. С души словно камень упал; она легла на кровать с давно забытым чувством облегчения и спокойствия. Сон укутал ее легким покрывалом безмятежности. Завтра она тоже будет стоять возле Главного управления полиции, плечом к плечу с теми, кто готов выступить против несправедливости.