Давным-давно в скале уединенной

Отцы-монахи вырубили скит²¹².

Когда я вернулась в Тбилиси, оказалось, что экспедиция в Сванетию отложена до 6 августа. В моем распоряжении осталась еще целая неделя. Надо было ее использовать как можно интереснее, и, естественно, я пошла на турбазу, чтобы встретиться и посоветоваться с Элгуджей. Первый раз я пришла туда днем, когда я явно не могла его увидеть, а хотела узнать о времени его приезда. Однако я не спросила сразу даже и об этом, так как дежурил неприятный диспетчер, имя которого, как я уже слыхала раньше, было Роен. Большой, грузный, он имел щеголеватый вид, развязные самодовольные манеры и противное наглое лицо с огромным носом. Неприятная циничность читалась в выражении его маслянистых черных глаз. Не желая задавать ему вопросы, я прошла прямо в душ и затем, вымывшись, села с книгой в тени галереи в одно из знакомых кресел пустынного в этот час, залитого солнцем дворика.

Вскоре в соседнее кресло сел высокий худой человек, с шапкой совершенно седых серебристых волос над тонким, интеллигентным лицом. Его голубые глаза показались мне неожиданными и прозрачно-светлыми по контрасту с черными бровями на загорелым лице. Он задал мне какой-то вопрос, я ответила, и завязался разговор. Мой собеседник оказался работающим только летом на турбазе и разносторонне культурным человеком.

– Дерзибашев, Михаил Иосифович, – представился он.

– Так звали моего любимого дядю²¹³, – сказала я, невольно вспоминая того, кто был жертвой 38-го года.

– Это очень приятно. Но как же зовут не дядю, а отца вашего?

– Петр.

– Значит, вы Петровна. А ваше имя?

– Татьяна.

– Не может быть, чтобы у вас не было мужа. Но как он вас одну отпускает путешествовать, ума не приложу. Я бы на его месте не рискнул.

– Право же, это абсолютно безопасно. В этом смысле я – идеальная жена, хотя в других отношениях, может быть, и очень далека от идеала.

– Можно поинтересоваться, в каких?

– Проще даже догадаться об этом.

– Вы, как я уже установил, отличная путешественница. Для этого нужны время и большая свобода. Значит, у вас нет детей.

– Совершенно верно.

– И как к этому относится муж?

– Для него важно только, чтобы у него была я. И я тоже на меньшее место в браке не согласна. Вам не кажется это слишком? Но я еще и плохая хозяйка. Вернее, я всегда стремлюсь себя освободить от хозяйства, чтобы все делалось, но не мной, без значительной затраты моего времени на это.

– И муж это терпит?

– Все терпит. Вам кажется, это слишком?

Я засмеялась шутливо-вызывающе.

– Представьте себе, что нет. Чего не вытерпишь, чтобы иметь такую жену, как вы!

– Спасибо за комплимент.

– Если бы вы знали меня ближе, вы поняли бы, что комплименты совсем не в моей натуре. Особенно по отношению к туристкам. Но вы даже и не туристка. Вы явление какой-то совсем иной категории.

– И за это спасибо.

– Улыбнитесь еще раз.

– Зачем?

– У вас справа внизу среди великолепных зубов один неправильный зуб, придающий своеобразие вашей улыбке. Из-за одного этого зуба в вас можно влюбиться.

– Нет, когда комплиментов так много, они теряют цену. Не стоит ими злоупотреблять.

– Но вы сидите и скучаете.

– Нет, я сохну после душа.

– Все равно. Все ли интересное вы видели в Тбилиси?

– Не знаю. Вероятно, далеко не все.

– Представляю себе, что вы как искусствовед да еще медиевист осматриваете прежде всего древности, а не новшества. Были ли вы, например, на Тбилисском море?

– Нет. Но одной туда и нельзя ехать. Меня предупреждали, что появление там русской женщины в одиночестве и тем более попытка выкупаться приведет к диким приставаниям. С меня хватит этого удовольствия на улицах Тбилиси.

– А со мной хотите поехать?

Я посмотрела в открытые, голубые, улыбающиеся глаза нового знакомого и с полным доверием сказала:

– С удовольствием.

– Когда хотите? Сегодня?

– Нет, завтра днем, если вы свободны.

– Хорошо. А куда бы вы пошли сейчас?

– На Пантеон.

– Ну что ж, пойдемте.

– Мне надо только узнать здесь кое-что… Может быть, вы можете мне ответить.

– Что?

– Вы, конечно, знаете Элгуджу?

– Конечно.

– Когда он приедет из Орджоникидзе?

– Завтра вечером. А вы хотите его видеть? Странно.

– Почему?

– Я не видел ни разу, чтобы он уделил сколько-нибудь времени разговорам с туристками. Он сразу или берет биллиардный кий, или находит другие, уводящие его от туристов развлечения и пристрастия.

– Да что вы? Он столько раз подолгу со мной разговаривал, и притом очень интересно. Один раз даже целый вечер сидел.

– Удивительно. Впрочем, это лишнее доказательство вашей исключительности и обаятельности.

– Опять комплимент? Ну что же, пойдем на Пантеон, если вы хотите разделить со мной эту маленькую, излюбленную мою прогулку.

Когда я выходила из турбазы, кто-то из ее работников, развязно улыбаясь мне в лицо и окидывая меня циничным оценивающим взглядом, бросил через мое плечо:

– Где это ты, Миша, нашел такую интересную спутницу?

Я, отвернувшись, быстро прошла мимо и оглянулась, только миновав несколько домов улицы. Мне было противно замечание, с особым смыслом брошенное в дверях турбазы. Дерзибашев догонял меня.

– Извините, я на минутку задержался и отстал. Я должен был сказать пару резких слов этому нахалу. Если бы вы знали нравы турбазы, вас бы оскорбил смысл, скрытый в его фразе.

– Кое-что я об этих нравах слышала, кое-что видела сама. Но, конечно, мои сведения не могут быть полными.

– К счастью. Я приведу вам просто статистику, которая как-то по длительному опыту была произведена экскурсоводами турбазы. Из проезжающих машинными маршрутами туристок одну треть даже не надо соблазнять – они доступны когда и где угодно. Одна треть требует некоторого времени и галантных усилий, для которых, впрочем, выработаны стандартные приемы, выражения и комплименты. Через день-два они оказываются обработанными тоже. Остается еще одна треть… Но если исключить попадающих в эту треть старых дев, синечулковых школьных учительниц и таких уродов, на которых никто не смотрит, в остатке получаются единицы.

– И это не преувеличение?

– Нет. На пешеходных маршрутах, конечно, лучше. Там много студенток, молодых девушек. А на автомобильных это так. Большинство туристок ищут подобных удовольствий. Это входит в стоимость путевки, – он презрительно усмехнулся.

– И что же? Экскурсоводы их охотно в этом отношении обслуживают?

– Как правило, да. Молодежь определенного сорта рвется в экскурсоводы именно из-за этого обилия юбок.

– Но неужели это практически так легко осуществимо? Ведь бывает отбой, после которого турбазы закрываются, из них нельзя выходить…

– Какой вы ребенок! Диспетчеры – приятели экскурсоводов и сами участники этих развлечений. Значит, все можно и на все смотрят сквозь пальцы.

Я невольно задумалась и помрачнела. Неужели же все это относится и к Элгудже? Может быть, он тоже смотрит на меня как на одну из обычных туристок, соответствующим образом расценивая мое внимание к нему? Я почувствовала, как кровь прилила к моему лицу, и на мгновение отвернулась. Но ведь о нем мой собеседник сказал, что он не уделяет внимания туристкам…

Когда мы поднялись на Пантеон и сели на скамью, с которой открывался вид на угасавший в сумерках город, я ощутила что-то гипнотизирующее и, оглянувшись, встретила тяжелый, обиженный взгляд Вартана.

– Подождите минутку, – шепнула я своему спутнику. – Мне надо уладить одно недоразумение.

Быстро подойдя к Вартану, я весело и приветливо проговорила:

– Не сердитесь, Вартан. В Кинцвиси меня обокрали, я приехала оттуда очень поздно, и поэтому прийти на Пантеон для переговоров о Бетании уже не могла.

– Зачем говорить? Я все равно ждал утром у троллейбуса. Два часа ждал.

– Но ведь мы не договорились окончательно. И утром шел дождь. Какая же могла быть Бетания в дождь и грязь?

– Все равно я ждал, – упрямо повторял Вартан. – Мотоцикл достал. Мы бы и по грязи проехали.

– А богомолки?

– Я бы им сказал, чтоб не ходили, что мы на мотоцикле поедем.

– Ну, хорошо, извините, что так вышло. Но я считала, что вы меня утром не будете ждать, если я вечером не зайду окончательно договориться.

Вартан был неумолим в гневе, и меня это даже смешило. Он посмотрел на меня опять холодно и покачал головой.

– Не говорите, не говорите лучше. Пришли с этим седым. Наверное, он и тогда помешал. Идите к нему, он ждет, соскучился.

Мне стало совсем смешно.

– Что вы, Вартан! Неужели же я не могу пойти на Пантеон со знакомым? А тогда он ни в чем виноват не был. И хватит сердиться.

Пока я со смехом вполголоса рассказывала о гневе Вартана Дерзибашеву, тот одним глазом наблюдал за посматривавшим на нас фотографом. Потом вдруг сказал мне.

– Ну, берегитесь. Он нас с вами украдкой сфотографировал. Теперь мы в его власти – он может выслать эту карточку вашему мужу.

– Ну и что же? Неужели вы думаете, что мой муж мне не доверяет?

– Раз одну отпускает в такие путешествия, значит, доверяет.

Внизу сгустились сумерки, потом совсем стемнело, и, как обычно, россыпи огней заполнили глубину, ставшую вдруг неопределенной, загадочной, бездонной. Теплый вечер окутал скамью, на которой мы сидели. Шутливый тон разговора сменился серьезным.

– И вы никогда не нарушали доверия своего мужа? – голубые глаза на серьезном лице посмотрели на меня в упор, испытующе.

– Нет, никогда, – ответила я таким же прямым взглядом.

И тогда завязалась одна из тех бесед, которые возможны только между людьми, имеющими много точек соприкосновения, одна из тех бесед, после которых люди, еще недавно не знавшие друг друга, становятся близкими и добрыми знакомыми. Основой в данном случае явилась любовь к природе и путешествиям, побудившая к обмену самыми разнообразными впечатлениями. Мой собеседник то расспрашивал меня, то сам рассказывал. Он оказался армянином из старой тбилисской среды. Окончил гимназию. По неудачному стечению обстоятельств сделался экономистом, но тяготясь этой работой, любя скитания. Поэтому летом он работал экскурсоводом на турбазе, несмотря на то что нынешняя турбазовская атмосфера внушала ему отвращение и презрение. Чувствовалось, что он вносил в рутинную для других работу много знаний, много культуры, много заинтересованности, отыскивая и среди туристов тех, кто приезжает не только ради пошлых и легких развлечений, оставаясь равнодушным к окружающему. Вскользь я поняла, что он дважды был неудачно женат и после быстрого разочарования разрывал узы брака, принципиально не признавая в этом вопросе никаких обывательских компромиссных решений и считая, что сделанную ошибку всегда надо немедленно исправлять. Теперь он был женат на русской, из Казани, и лето она всегда проводила в родном городе, у матери, оставляя его в привычной для него роли старого холостяка, колесившего на туристских машинах по дорогам Кавказа. Он рассказал мне кое-что о Тбилиси его молодости, показывая сверху топографию города, его наиболее достопримечательные места, дом, где, вероятно, останавливался Пушкин. Все оживало передо мной в его рассказах. И все было отмечено сочетанием живого чувства красоты с трезвостью ума, порой скептического, порой насмешливого.

– Вам не холодно? – спросил он, когда было уже поздно и прохладный ветер зашевелил ветви лавровишни над нашей скамьей. – На вас такое легкое платье, которое едва ли можно одевать в Ленинграде даже летом.

– Да, я действительно приобретаю летние платья в основном для юга. В Ленинграде ведь я, в сущности, не бываю летом. За всю жизнь каких-нибудь три-четыре раза.

– А как проводят время ваши ленинградские знакомые?

– Как? Как полагается. Ездят на дачи, на курорты, в санатории.

– Как же они относятся к вашим летним путешествиям?

– Считают меня сумасшедшей, – засмеялась я. – Может быть, и вам так кажется?

– Что вы! – он стал серьезен и покачал головой. – Я очень рад, что с вами познакомился. Зная, что в мире существуете вы, я самому себе перестаю казаться сумасшедшим. Ваш пример помогает мне понять и обосновать свои собственные странности.

Мы помолчали.

– Пора идти домой. Поздно, – заметила я, поднимаясь.

Вокруг было уже совсем пусто.

– Даже Вартан исчез, – улыбнулась я невольно.

– Ну, в этом я не уверен. Боюсь, что ваш оскорбленный поклонник наблюдает за нами из-за балюстрады.

– Вы думаете? Жалко все-таки, что Бетания сорвалась. Мне так хочется туда попасть!

– Что ж, я могу предложить вам свой свободный день. Хотите туда отправиться со мной? У меня по пути туда в детском интернате есть родственники, так что, если понадобится, мы сможем найти приют.

Мы договорились о дне и часе встречи, и он проводил меня к Ханум.

Утром я проходила мимо фотолаборатории Нудари и была остановлена его отцом, опять кормившим у окна канареек.

– Вы приехали и проходите мимо? Нехорошо, нехорошо! Извольте рассказать о ваших впечатлениях от прекрасной Армении! – последние слова прозвучали насмешливо.

– Ну что ж, я видела там действительно много красивого и интересного.

– Что же, например?

– Природу, архитектуру.

– Может быть, вы видели древние крепости?

– Нет, монастыри. Крепости я на обратном пути видела грузинские.

– В этом все и дело. Когда мы в этих крепостях и замках боролись с врагом, отстаивая их грозные стены и башни, армяне сдавали свои крепости, позволяя их разрушать, и, как стадо баранов, покорно шли в плен.

Он фыркнул, а мне тоже стало смешно от его горделиво-напыщенного тона.

– Но у них чудесные монастыри.

– Чудесные? Но ведь это просто подражание нашим.

– А Арарат?

– Разве он армянский! Он в Турции²¹⁴. Мало ли на что чужое армяне могут смотреть издали?

– Ну а ереванская вода? – продолжала я забавляться. Уж такой воды в Тбилиси нет. И во всей Европе только где-то в Швейцарии. Что скажете?

– Что скажу? В Тбилиси есть тоже вода такая же, даже лучше. Конечно, теперь все испорчено или портится… Такие порядки, – он опять фыркнул. – Но когда я был молодым, у нас был родник такой воды, что ереванцы позавидовали бы.

Я с сомнением покачала головой.

– Ну, идемте со мной. Вот, кстати, и Нудари.

Нудари натянуто поздоровался, а отец его, схватив меня за руку, решительно заставил последовать за собой. Мы поднялись по извилистым старым улицам к Ботаническому саду, и мой спутник изумленно застыл перед входом в него.

– Нет, вы подумайте, я совершенно не узнаю это место. Когда я был молод, здесь находился чудесный источник. Не вода, а эликсир жизни. А что теперь? Все обделано камнем и вход в какой-то туннель. Все, все надо обязательно в наши дни испортить, что было хорошего раньше!

Он вздохнул и махнул рукой с выражением искренней досады. Потом сказал, качая головой:

– Но ведь как несется жизнь! Я только сейчас сообразил, что не был здесь более двадцати лет. И попал сюда сейчас только благодаря вам. Ну, так пойдемте в сад, как бы ни был он испакощен со времен моей молодости.

Мы обошли извивавшиеся по горному склону аллеи очень запущенного и в этот час пустынного Ботанического сада²¹⁵, где я до этого еще никогда не бывала. Старик то шел, задумчиво озираясь, то опять недовольно и презрительно фыркал, находя перемены. Я любовалась солнечными просветами вдаль сквозь стволы и ветки деревьев и наблюдала за живой и выразительной мимикой этого обломка прошлого, перенесшегося мыслью на много лет назад.

– Да, вот здесь было много встреч на этой скамье… Здесь я когда-то сидел с одной очень хорошенькой барышней… Эх, куда все девалось? А порядка было больше, много больше… И цветов больше…

Потом он неодобрительно взглянул на двух проходивших мимо модных девиц.

– Вы заметили? Они оглянулись на молодых людей. Разве раньше молодые девушки могли так оглянуться? Что вы! Они проходили, скромно опустив глаза. Совсем другие нравы были, совсем другая молодежь! О Нудари не скажу, он хороший сын и еще не испорченный мальчик. Насколько я могу судить как отец… Но многие его товарищи… Если бы вы знали, как и что они говорят о женщинах! Как они друг перед другом хвастаются победами, со всеми подробностями… А то пари заключают на обольщение. Если же женщина оказывается недоступна, поносят ее последними словами. Я сам любил женщин… И маху не давал, нет! Но надо же иметь уважение и чувство чести.

У маленького ресторанчика он остановился и пригласил меня галантным жестом к одному из столиков, стоявших под густой тенью деревьев.

– Надеюсь, вы не откажетесь? С кем же еще, если не со старым подполковником, можете вы безопасно выпить стаканчик вина?

Хванчкара, салат и фрукты украсили наш стол, и опять полились воспоминания о молодости, оживленные бутылкой вина. Потом, желая опять сравнить старое с новым, он повел меня на повисшую высоко над городом Комсомольскую аллею, украшенную клумбами и удобными скамейками.

– Нет, это неплохо… – оживился он, – иногда и теперь что-то путное могут сделать. Но тут же испортят.

Он сморщил нос, когда мы подошли к стендам с портретами, диаграммами хозяйственного роста и лозунгами.

– Ну зачем это здесь? Для этого должно быть совсем другое место. Вот и опять испортила все казенщина!

Неожиданно он бросился от меня в сторону и присел на корточки перед маленькой нарядной девочкой, похожей на стрекозу. Он умильно что-то говорил ей по-грузински, потом погладил ее по вьющимся волосам и догнал меня.

– Когда я женю Нудари, у меня обязательно будет такая внучка, и в ее жилах будет течь благородная кровь моего рода.

– А вы думаете, что жените Нудари, а не он сам женится, и, может быть, на девушке не «благородной» крови? – насмешливо поддразнила я его.

– Да, молодежь сейчас испортилась. Но Нудари все же хороший сын. Конечно, я не собираюсь искать ему жену. Сам найдет. Но думаю, что против моего желания и совета он не женится. И во всяком случае женится на грузинке. Не сделает такой ошибки, как я…

– А у вас жена русская? – удивилась я.

– Русская! Это было бы еще полбеды. Еврейка, – он сказал это, понизив голос и испуганно оглянувшись. Бравый подполковник явно боялся своей супруги и был у нее в тягостном и прочном порабощении. – Да-да. В этом все несчастье. Женился по ошибке, потом появился сын, вот и терпи. Пусть бы хоть пять сыновей было, а то всего лишь один, а расплачиваться всю жизнь приходится. Если бы у меня дома все было в порядке, разве я не пригласил бы вас к себе и не принял бы по-настоящему, как полагается в Грузии? А то знаете…

Он безнадежно махнул рукой, весь обмяк и скис, стал забавным и в то же время жалким образцом покорившегося и жене, и судьбе несчастливого мужа.

Я постаралась отвлечь его от этих мыслей, расспрашивая о Тбилиси времен его молодости. Мы вышли на улицы, ведущие к фуникулеру, это несколько его оживило. Он показал мне дом, где жила Ната Вачнадзе²¹⁶, красное кирпичное здание бывшего института благородных девиц²¹⁷, описанного в стольких повестях Чарской²¹⁸, потом старую церковь, вспоминая праздники здесь, весело и нарядно праздновавшиеся, когда он учился и дом его отца был в этом районе… Весь ушел в те времена, когда был молод, влюблялся и молодость все в мире делала для него прекрасным. Его семья, как и другие дворянские семьи, еще держала в те времена скот, который чабаны пасли здесь же, на склонах Мтацминды и других гор. Но хорошее настроение к «бывшему подполковнику» уже не возвращалось – напоминание о жене все подавило. Я проводила его в фотолабораторию к милым его сердцу канарейкам и попрощалась, так как приближалось время встречи с Дерзибашевым.

Весь этот день было очень жарко и душно, я жаждала окунуться где-нибудь в воду. Холодный утренний душ на турбазе освежил не надолго. До Тбилисского моря добираться надо было в переполненном транспорте, и это добавилось к остальному пеклу. Поэтому, попав к воде, я с наслаждением присоединилась к купающимся, оставив платье около сидевшего на берегу Дерзибашева. У меня было такое чувство, что я давно-давно знакома с этим человеком, и я вела себя с ним с полной непринужденностью. Когда я входила в воду, я увидела проходившего мимо Роена, который, взглянув на меня и моего спутника, приветливо улыбнулся и показал свою руку.

– Часы, часы! – услыхала я в следующее мгновение голос Дерзибашева и вернулась к нему, чтобы оставить часы, в которых я чуть не погрузилась в воду.

«Море» оставляло желать много лучшего. Оно было достаточно велико и глубоко, но берега его были пока абсолютно голые, глинистые, а дно скользкое, вязкое. И все-таки тело так жаждало прохлады, что я долго не могла расстаться с водой.

– Как вы жадно купаетесь, – сказал Дерзибашев, когда я вышла и оделась.

– Кажется, я все делаю в жизни жадно… Все, чего мне хочется, – улыбнулась я.

– Что ж, такому жизнелюбию можно позавидовать.

– Жизнелюбию? Это, кажется, не совсем точно. Если с жадностью я стремлюсь ко всему, чего хочу, то с не меньшей силой я не приемлю то, чего я не хочу. А ведь оно тоже существует в жизни. И это неприятно, это неумение примиряться и смиряться разве не является источником страдания, не менее страстного, чем радость и наслаждение?

– И все-таки вам можно позавидовать.

Вечером, идя на турбазу, я заглянула в фотолабораторию, увидев, что Нудари был там один.

– Я хочу передать вам на прощание и на память маленькое стихотворение, посвященное вам, – сказала я просто. – Ведь на днях я уезжаю из Тбилиси.

Он взглянул на меня удивленно и, мне показалось, схватил из моих рук листок с жадностью… Увлечения или тщеславия? Потом поцеловал мне руку.

К прибытию машины из Орджоникидзе я была уже на турбазе. Вскоре Элгуджа подошел ко мне и спросил:

– Чем вы это время развлекались? Довольны?

От тепла его низкого голоса, от теплого прикосновения руки, мягкой линии улыбающихся губ мне стало тепло и приятно.

– Когда вы едете в Сванетию?

– Шестого.

– Ия еду шестого в Орджоникидзе. Значит, мы можем еще увидеться и в утро вашего отъезда.

Потом мы опять сидели в квадратных креслах. Я рассказывала о том, что видела в Армении, о той приветливости, которую на пути встретила.

– Да, на Кавказе люди приветливее, – заметил он и опять знакомым уже мне движением взял в горячие пальцы большой палец моей руки.

На миг во мне мелькнула мысль о том, что говорил Дерзибашев о турбазовских нравах, но сразу воскресло другое – рассказ Элгуджи о себе. Нет, это к нему не относится. А он спросил, глядя на меня:

– Вы всегда были постоянны в любви? А если бы вы потеряли того, кого любите?

– Это было бы для меня концом. Я не стала бы жить. Я ничего не могла бы начать сначала.

– Жизнь начинается снова, – проговорил он задумчиво, без прямого отношения к тому, о чем мы разговаривали, будто какая-то поэтическая ассоциация мелькнула в его мыслях и он произнес вслух эти ничего реального не значащие слова. Что-то было в них такое знакомое, но не вспоминающееся отчетливо: название романа или кинофильма? И, желая переменить разговор, я сказала без всякого перехода:

– А я опять и опять думаю о том же… Зачем вы на турбазе, на работе, которая не для вас, среди людей, которых вы настолько выше. Я все думаю о том, что вы мне рассказали. Об отказе от музыки… Я восхищаюсь вами…

– О, не восхищайтесь… Я этого не стою. Во мне много совсем иного… Помните слова Печорина перед дуэлью: «Одни скажут: он был добрый малый, другие – мерзавец. И то и другое будет ложно».

Он отвел свои огромные, теперь совсем черные глаза, когда говорил, но мне показалось, что в их мраке сгустилась до предела тень боли, повисшая над бездной опустошенности.

– Вам скучно? – услыхала я опять его голос.

– Нет, что вы. Но эти дни, до поездки в Бетанию с Дерзибашевым, я буду, вероятно, скучать. Тем более что стоит такая жара и я немного раскисла. Вы знаете Дерзибашева?

– Мишу? Конечно. Он очень хороший человек. И очень культурный.

– Что редко на турбазе, не правда ли?

Он усмехнулся.

– А вы бы съездили пока в Шиомгвиме, вместо того чтобы скучать в душном городе.

– Как?

– Очень просто. Доедете до станции Дзегви, повернетесь к ней спиной и прямо перед собой увидите километрах в четырех монастырь.

– Дорога трудная?

– Нет, просто горная тропа. Вы так привыкли ходить по горам, что для вас это пустяки.

– Хорошо…

– Пойдемте выберем для вас поезд.

Я последовала за ним в методкабинет, где он посмотрел расписание и назвал мне несколько поездов.

– Вы можете вернуться в тот же день, но можете и переночевать. Там живут два или три монаха.

Когда мы попрощались, опять что-то теплое почудилось мне в выражении его загорелого лица, на котором лежала тень усталости.

* * *

Проспав утренний поезд и затем задержавшись в кафе, я выехала на другой день к полудню. Жара дошла до сорока градусов в тени. По радио передавали, что такого жаркого лета в Тбилиси давно не было. Я смотрела в окно вагона на выгоревшие, желтоватые склоны предгорий, с вечно возрождающимся волнением засмотрелась на силуэт Джвари, заметив впервые, как красиво он рисуется не только в открытом пространстве, но и в обрамлении длинных листьев плакучих ив, широко распахнувших ветви над Курою. Однако, подъезжая к Дзегви, я обнаружила смутившее меня обстоятельство: Кура явно должна была отделять станцию Дзегви и монастырь Шиомгвиме.

Когда я вышла на станции, это подтвердилось. Моста не было, и как перебраться на другую сторону реки, было неясно. Между тем у меня был расчет на то, что я пойду в монастырь, никем не замеченная – иначе это грозило уже знакомыми мне по Тбилиси преследованиями, в данном случае не только неприятными, но, может быть, и опасными. Русская женщина пошла одна по пустынной дороге в пустынное место! Какое это должно было произвести впечатление? Спросить же о переходе через Куру значило привлечь к себе и своему путешествию внимание.

Я стояла в растерянности. Конечно, самое благоразумное было сесть в обратный поезд и уехать. Но мне не было свойственно из страха перед риском отказываться от того, что я хочу, особенно видя цель перед глазами. Действительно, за Курой открывалась панорама необычного рельефа. Желто-серыми круглыми чешуями наползали друг на друга обнаженные склоны, сложенные рыхлыми песчаниками. Очертания острых, выступающих друг над другом гребней были подчеркнуты темной зеленью кустарника. Эти чешуи с тускло-зелеными гребнями расходились веерообразно в стороны от долины ручья, их прорезавшей, и расширялись в глубине в виде амфитеатра. Там выветривающиеся песчаники приобретали вид причудливых построек, формы которых органически вырастали друг из друга, как в индийских пагодах. Котловина между ними была заполнена лесом, среди которого краснели и поблескивали на солнце крыши монастыря. И над всем, замыкая пейзаж, поднималась отвесная стена обрыва с горизонтальным завершением и вертикальными бороздами выветривания, делавшими ее поверхность также подобной грандиозному архитектурному сооружению с выступающими из каменной поверхности титаническими, неправильными полустолбами, полупилонами. Все это было испещрено черными точками пещер, видных даже за четыре километра.

Меня влекло туда. Мне не хотелось отказаться от цели. Склонность к риску и известный авантюризм, мне присущие, меня подзадоривали. И я решилась… Прикинув, что безопаснее всего обратиться к железнодорожникам, так как они на работе и не смогут отлучиться вслед за мной, я подошла к одному из них и спросила, как перебраться на ту строну Куры, чтобы идти в Шиомгвиме. Несколько человек обступили меня, объясняя, что или надо сделать большой крюк и пройти через железнодорожный мост, или перейти Куру вброд напротив станции. В первом случае – десять километров, во втором – всего четыре.

– Кура сейчас пересохла от жары, ее легко перейти, но, конечно, если вам кто-нибудь поможет.

– Я помогу, моя смена как раз сейчас кончается, – сказал один из железнодорожников, невысокий, худой, подвижный, с лицом, не вызывавшим каких-либо определенных впечатлений. – Я помогу перейти через Куру, это совсем просто, – повторил он настойчиво.

Мой замысел идти одной и по возможности незаметно рухнул окончательно. Я заколебалась… Я понимала, что идти вдвоем с неизвестным мне человеком в этих местах небезопасно… Вернее, даже просто опасно. Что же оставалось делать? Вернуться? Но мне так хотелось в монастырь! И ведь могло все-таки ничего не случиться…

– Нет, спасибо, – ответила я желавшему меня сопровождать человеку, – Я пойду одна через мост.

– Но я провожу вас через мост, – торопливо заговорил он. – Разве можно здесь ходить одной женщине? Все может случиться.

Я испытующе на него взглянула. Может быть, это просто доброжелательное отношение и я не права, подозревая что-то нехорошее? А если уж рисковать, то не лучше ли рисковать на пути в четыре километра, чем в десять? Там, где короче и время, и расстояние, легче избежать опасности…

– Ну хорошо, – проговорила я, колеблясь. – Я посмотрю, что собой представляет брод через Куру…

Железнодорожник пошел за мной, и через несколько минут мы были на берегу. Как ни обмелела Кура, она явно была достаточно широка и ее мутные воды неслись с пугающей быстротой.

– Нет, я не перейду!

– Что вы! – воскликнул мой навязчивый проводник и прежде, чем я успела воспротивиться, выхватил из моих рук сумку и фотоаппарат, засучил штаны и бросился в воду. Еще немного – и он был уже на том берегу.

– Вот видите, – крикнул он ободряюще, – теперь я так же могу и вас перевести. – И, оставив мои вещи, он вернулся за мной.

Что было делать? Жребий брошен. И не напрасно ли, в конце концов, я не доверяла этому человеку? Может быть, я была несправедлива в своих подозрениях.

На мне был купальный костюм, но, конечно, я не допускала возможности в данном случае снять платье и одетая вошла в воду. Несколько шагов – и я оказалась по пояс в воде, которая мчалась с такой силой, что отрывала ноги от каменистого дна. Я почувствовала, что теряю равновесие, что у меня не хватает сил бороться, и, невольно вскрикнув, обеими руками у самого плеча схватила протянутую мне руку. Только при такой опоре я с трудом могла удержаться на ногах и двигаться вперед – одну меня унесло бы течение.

Мокрая выше пояса после этой безумной переправы, я кое-как одела босоножки, взяла свои вещи и, поблагодарив за помощь, сказала, что дальше пойду одна. Но опять начались уверения, что одной женщине здесь ходить опасно, и мой «телохранитель» отправился за мной.

Раскаленное солнце почти сразу же высушило сарафан. Впереди до самого монастыря не было никакой тени. Тропинка вилась среди голых камней или мелкого кустарника вдоль русла высохшего ручья.

Пройдя некоторое расстояние, я почувствовала, что в босоножку попал острый камень, с которым идти дальше было невозможно. Положив сумку и фотоаппарат на землю, я нагнулась, вытряхнула камень и надела босоножку опять. И в этот момент было совершено нападение. Мой проводник набросился на меня, обнял и хотел повалить на землю. Это было неожиданно и я находилась в неустойчивом равновесии, но все же я успела выпрямиться и отшвырнула его с такой силой, что он отскочил на несколько метров и еле удержался на ногах.

– Не смейте ко мне приближаться, слышите? – крикнула я, полная ярости, чувствуя, что, будь у меня оружие, я могла бы убить его в тот момент, раньше, чем подумала бы об этом. – Если вы еще дотронетесь до меня, помните, что завтра же будете сидеть в тюрьме. Вы не знаете, кто я!

Во время этой короткой борьбы мои вещи оказались позади него, а я на тропе, ведущей к монастырю. Не решаясь к нему приблизиться, я побежала вперед по этой тропинке.

– А ваша сумка и аппарат?! – крикнул он мне вслед, видимо, озадаченный таким резким и решительным отпором.

– Я скажу завтра, что вы их у меня украли, – бросила я ему на ходу и побежала еще быстрее. Однако, когда я при этих словах обернулась, я увидела, как он схватил вещи и побежал за мной.

Четыре километра в гору, бегом, под раскаленным солнцем, когда в тени более сорока градусов… Я быстро потеряла тропу и бежала уже по руслу ручья, по камням, то острым, то окатанным, рискуя потерять равновесие, оступиться, подвернуть ногу, растянуть связки, упасть… Ведь у меня плохое чувство равновесия и уже несколько раз было растяжение связок… Но, видимо, действительно страх и чувство самосохранения удесятеряют силы и ловкость, пробуждая и обостряя дремлющие в нас животные инстинкты наших предков. Я бежала, становясь на неустойчивые камни, и все же ни разу даже не споткнулась. О сердце своем я просто забыла, дыхание справлялось с подъемом и бегом, хотя пот лил с меня целыми потоками.

Конечно, мой преследователь все равно мог бы меня догнать. Почему он этого не сделал? Что мешало повторить нападение? Не знаю. Настигая меня, он только на бегу сыпал избитые слова уговоров, твердил о своих желаниях, о том, что он изнемогает, как я хороша и как его мучаю, о том, что русские женщины так не поступают… Порою он уговаривал меня передохнуть, уже давно перейдя на ты, уверяя, что у меня разорвется сердце. Я прекрасно понимала, что всякая остановка связана с риском нового нападения. Я понимала также, что я сумею защитить себя в борьбе с одним человеком, но разве он не мог придушить меня в гневе или пырнуть ножом? Не говорю уж о том, чего стоила бы эта борьба и как я была бы избита. Нет, передохнуть было невозможно, и я бежала, напрягая последние силы. Из несвязных слов, долетавших до меня сзади, я уловила еще, что мой преследователь рассчитывает провожать меня вечером обратно – может быть, на обратный путь он и откладывал решительные действия? Во всяком случае для меня стало ясно, что я должна остаться ночевать в монастыре.

Задыхаясь, подобно дикой загнанной козе, я пробежала наконец каменистые дорожки под развесистыми старыми деревьями с причудливо изогнутыми стволами и оказалась среди построек, выходивших на широкий монастырский двор. Ко мне с лаем бросился молодой пес. Из низкого длинного строения монашеских келий вышел седой старик, небольшого роста, в длинной, старой, потрепанной одежде, с длинными волосами, завязанными сзади тесемкой.

Когда я увидела его, произошла реакция: страшное напряжение сменилось расслабленностью, силы мне изменили и в глазах потемнело.

– Мне плохо, – успела я только сказать, – я слишком быстро шла в гору в такую жару.

Еще миг – ия упала бы, но меня поддержали заботливые старческие руки.

– Ничего, дочка, полежи… Пройдет… – услышала я старческий голос, говоривший с явным украинским акцентом. И еще через миг я уже лежала в полутемной келье на чем-то вроде звериной шкуры.

Пока я приходила в себя, во дворе зазвучали голоса. Среди них появился третий звучный голос, говоривший по-грузински с моим проводником. Мне было все еще плохо, но вдруг преследователь оказался около меня и, торопясь использовать мгновение наедине, быстро прошептал:

– Встань… Посмотри, что тебе надо здесь посмотреть… А то скоро вечер. Тебе надо возвращаться обратно. Я тебя подожду.

И, склонившись, поцеловал меня.

Прилив возмущения вернул мне силы. Оттолкнув его, я вскочила и вышла во двор, ослепленная в первый момент светом после полумрака. Кроме старика монаха во дворе был еще человек лет сорока с лишним, довольно красивый, ярко выраженного грузинского типа, стриженый, с небольшими усами, в сером костюме. Я подошла к нему и сказала:

– Я искусствовед из Ленинграда. Мне надо осмотреть монастырь. Но сегодня осталось уже мало времени. Можно мне у вас переночевать?

– Конечно, – сказал он вежливо. – Вы прекрасно сможете здесь переночевать, а завтра вернетесь на станцию, когда захотите.

– К какому поезду вы пойдете назад? Я приду за вами, чтобы вас проводить, – опять торопливо и настойчиво заговорил мой проводник. У него лихорадочно блестели глаза, и я содрогнулась от страха и отвращения.

– Мне не надо, чтобы вы меня провожали, – сказала я резко.

Видимо, человек в сером костюме понял ситуацию и что-то жестко и внушительно сказал железнодорожнику по-грузински. Не знаю что, но тот вдруг умолк, послушно положил к моим ногам сумку и аппарат и, удаляясь, промолвил:

– Вот ваши вещи.

– Мы вас проводим до станции, – сказал человек в сером костюме. – А пока, если вы пришли в себя, разрешите до наступления сумерек показать вам главные постройки монастыря.

Расспросив на ходу, где я работаю и почему интересуюсь грузинским искусством, но не представившись мне, он провел меня в церкви и в обширную трапезную, рассказывая историю монастыря, основанного в VI веке и сохранившего памятники VIII–XI веков. Шио²¹⁹ был один из тринадцати сирийских старцев, завершивших в VI столетии христианизацию Грузии, начатую в IV столетии Ниной²²⁰, тоже пришедшей из Сирии. Ища отшельничества, он поселился в одной из пещер среди леса, от которого остался теперь лишь небольшой участок на территории монастыря, но который в то время сплошь покрывал горы. Пример отшельника подействовал на местного князя, который и создал на свои средства монастырь, сам став в нем иноком. В последние годы своей жизни Шио взял на себя тяжкий подвиг затворничества, поселившись на территории монастыря в пещере, велев замуровать боковой вход в нее и оставив только верхний просвет, в который ему спускали воду и пищу. Здесь он умер. Здесь его и похоронили, открыв замурованный вход и воздвигнув над пещерой церковь. Могила Шио приобрела славу чудотворной и почиталась не только грузинами, но и русскими, совершавшими сюда раньше далекие паломничества. В течение веков монахи вырыли много пещер в отвесном обрыве, грандиозной стеной поднимающемся над монастырем, и там жили отшельники, по примеру Шио оторванные от мира. Им доставляли еду и воду на длинных веревках. Во время монгольского завоевания и при других нашествиях там же прятались драгоценности монастыря. Эти пещеры до сих пор не исследованы полностью. В некоторых из них, осмотренных альпинистами, найдены интересные старинные предметы и следы страшной аскетической жизни их обитателей.

Древностью веяло от этих простых, строгих сооружений: от центрально-купольной небольшой церкви VIII века над могилой Шио, от большой трапезной, обширной базилики XI века, воздвигнутой Давидом Строителем, от каменных плит пола, чудесной древней алтарной преграды, покрытой рельефами…

– Вы знаете в Тбилиси искусствоведа Вольскую²²¹? Она писала диссертацию об этой преграде. А с трапезной связано имя Александра Чавчавадзе²²². Здесь встречались тайно участники того заговора, направленного против порабощения Грузии, в результате которого поэт оказался сосланным в свое имение Цинандали.

Человек в сером костюме прекрасно говорил по-русски и показывал мне все со знанием дела, как настоящий историк. Наверно, это и есть какой-нибудь историк, подумала я. Но меня удивили слова:

– Извините, если я окажусь в чем-то неточен. Ведь я юрист, а не историк по образованию.

Юрист? Что же он здесь делает? Я была заинтригована.

Когда мы переходили из одной церкви в другую, я окинула взглядом позлащенные закатом красноватые стены, развесистые деревья, горы, черные глазницы пещер в голой стенке гигантского обрыва…

– Вам нравится?

– Да… А скажите, вы давно уже здесь находитесь?

– С марта месяца.

– И вам не скучно жить здесь так долго?

– Но разве мне может быть скучно? Ведь я монах.

Я с недоумением осмотрела его с головы до ног. Он поймал этот взгляд, слегка улыбнулся, но ничего не сказал.

Когда в последних лучах заходящего солнца мы рассматривали, к сожалению, поздние и малоинтересные фрески XIX века в базилике XI столетия, мой гид задержался перед одной из них.

– Это хождение Христа по водам. Я очень люблю сам этот сюжет, больше всех других евангельских сюжетов. За его человечность. Представьте себе только: Петр знал, что с ним Христос, что Христос – Бог и, значит, ничего без Его воли не может случиться. И все же испугался бури, испугался смерти… Как здесь торжествует обычная человеческая слабость даже в первом апостоле Христа! – и он опять улыбнулся, показывая ровные белые зубы под черной полоской усов. Я вновь посмотрела на него с удивлением.

– Ну, на сегодня довольно, – заметил он. – Темнеет. Пойдемте в епископский дом. Вы, наверное, и устали, и голодны.

Епископский дом с застекленной галереей во втором этаже прислонился задней одноэтажной стороной к горе, а длинным двухэтажным фасадом обращен был к монастырскому двору напротив приземистых каменных монашеских келий. Я поняла, что старый монах, на жестком ложе которого я лежала после безумного бега к монастырю, живет один в келье, а мой загадочный гид помещается в епископском доме. Он провел меня в стеклянную галерею и любезно сказал:

– Я буду открывать перед вами комнату за комнатой, а вы выберете для себя ту, которая вам больше понравится.

Из любопытства я дала ему возможность открыть все комнаты. В них еще сохранилась кое-какая мебель XIX века, овальные и круглые столы, диваны, кресла. На стенах еще висели иконы, цветные репродукции академических религиозных картин, портреты седобородых патриархов, экзархов, епископов. Веяло уже не древностью, а лишь относительной стариной.

Когда была открыта последняя, угловая комната, я увидела довольно уютный диван, круглый стол, открытую с торцевой стороны дома балконную дверь, за которой чуть шелестели ветви какого-то душистого дерева…

– Это самая приятная комната, – проговорила я.

– Да? Я тоже такого мнения. Поэтому я живу в ней…

– Ну, тогда я выбираю любую другую.

– Нет. Коли она вам понравилась, я ее сегодня уступаю вам. Вот вам ключи от нее. А пока пойдемте пить чай.

Пить чай. Я люблю чай больше всех прочих напитков. Я пропадаю без него. А за этот день я потеряла столько влаги, что от одного слова «чай» почувствовала буквально смертельную жажду.

Мы сидели за столом в одной из комнат того же епископского дома, и я пила чай… Наверное, кружек шесть или семь! На столе был довольно черствый хлеб, консервы, варенье, сахар.

– Скажите, откуда вы все это достаете? Ведь до ближайшего селенья, если не идти вброд через Куру, десяток километров.

– Да, конечно, мы не совершаем таких безумств, как вы, и не ходим через Куру, – усмехнулся чуть иронически мой хозяин. – Но раз в неделю я езжу в Тбилиси или в Гори и привожу полный рюкзак продуктов, по возможности не портящихся в течение недели. Пещеры служат нам холодильниками. Завтра старик покажет вам наиболее интересные из них и церковь с остатками древних фресок на горе. Это должен сделать именно он. Вы получите большое удовольствие, так как он знает массу местных легенд и расскажет их вам совершенно серьезно, как достоверные факты. У него такая наивная вера во все чудеса! Порою я с трудом удерживаюсь от улыбки, когда он проявляет эту детскую наивность. Ведь вы понимаете, мне неудобно улыбаться в подобных случаях… – и он опять усмехнулся.

Меня еще сильнее охватило любопытство, и я спросила, прямо посмотрев ему в глаза:

– Ну а вы, при отсутствии наивности, как можете быть верующим и монахом?

– Видите ли, – ответил он, – я объективный идеалист по мировоззрению. Я верю, что в мире есть какая-то духовная высшая сила. Религию же как таковую я ценю за ее красивые легенды, за ее этическое начало, за то, что она способна воспитывать людей… Впрочем, – добавил он лукаво, – вы бы никогда не подумали, что я только так отношусь к религии, если бы послушали мои проповеди, когда я был архимандритом в Мцхете.

– А вы были архимандритом в Мцхете?

– Да. Не удивляйтесь. Я ведь понимаю, что вы в недоумении, видя меня без бороды и без рясы… Это довольно сложная история. Я юрист, прокурор. До войны я пострадал, как многие, от режима, установленного моим соотечественником, которого я искренне ненавижу. Как юристу мне была видна вся мера царившего беззакония. Во время войны меня, опять-таки, как и многих, выпустили и отправили в армию. Я оказался военным прокурором и работал некоторое время в Москве. Семьи у меня нет, только приемный сын… И вот в 53-м году я решил стать монахом. Очень быстро я выдвинулся в архимандриты. Но я не был далек от мира, я жил его общественными интересами. Естественно, что после принятых мер реабилитации я стал искренним сторонником Хрущева и, зная отношение к нему в националистически настроенных кругах Грузии, пытался с этим бороться. Представьте себе такой забавный эпизод. Я послал дьякона купить портрет Хрущева, чтобы повесить его в приемной. Портрет был большой, в раме, а бумаги в магазине не оказалось. Вот дьякон и нес его всю дорогу перед собой, как икону, а народ говорил: раньше крест божий крестным ходом носили, а теперь Никиту Сергеевича носят.

Он засмеялся, а потом продолжил:

– Я задумал и еще одно дело. Теперь, когда церковь так слаба, ей нужно единство, а не разъединение на части и внутренняя рознь. Какое отношение к церкви имеет национализм? И вот я составил проект объединения Русской и Грузинской церквей под главенством общего патриарха, живущего в Москве, в центре нашего общего государства. Но это и явилось причиной моего падения. Националистически настроенное грузинское духовенство, особенно епископ Батумский и враждебно ко мне относившийся экзарх, которому уже более 90 лет, лишили меня всех званий и всех духовных прав, а потом сослали сюда. Теперь вы понимаете, почему я хожу в таком виде? Зачем мне носить рясу, бороду и длинные волосы, если я даже не имею права совершать самые элементарные обряды? Так проще и удобнее.

Я слушала с удивлением.

– И сколько же вы должны жить здесь в ссылке?

– Это абсолютно неизвестно. Ведь вы сами понимаете, что у нынешней церкви нет сейчас никаких средств принуждения, никакой реальной власти. Все это только призрак. Я мог бы хоть завтра отсюда уехать. Но это означало бы разрыв с церковью. А я этого не хочу.

– И что же вы будете делать здесь зимой?

– Во-первых, заниматься. Ведь я юрист, а не богослов. Я очень хотел попасть в духовную академию, но мое падение свершилось раньше, чем я этого добился. Поэтому я должен сам изучать историю церкви и богословие.

Он открыл дверь в соседнюю комнату, и я увидела груду книг.

– Здесь и религиозная, и антирелигиозная литература, – добавил он. – Мне надо знать и то и другое, чтобы бороться за сохранение религии.

– Ну а еще что вы будете делать?

– Ходить на лыжах. Ведь тут на склонах часто зимой лежит хороший слой снега.

– А разве монаху подобает ходить на лыжах?

– Некоторые ханжи считают, что и романы монахам не подобает читать, – засмеялся он. – Но я не принадлежу к их числу.

Видимо, мой хозяин не хотел больше рассказывать о себе, а мне было неудобно его расспрашивать. Поэтому разговор перешел сначала на Сванетию, где он работал какое-то время прокурором и план которой он набросал тут же в моем блокноте, узнав, что я собираюсь туда ехать. Потом я задала ему интересовавший меня исторический вопрос о причинах отпадения от православия Армянской грегорианской церкви. Он долго и интересно мне об этом рассказывал. Передо мной открылась картина Халкидонского собора²²³, который в VI веке обсуждал проблему монофизитства, то есть учение о том, что Христос, даже когда он жил на земле, был только Богом, а не Богочеловеком. Вкратце я, конечно, знала это по истории Средних веков. Какая, казалось бы, отвлеченная проблема! Но если Христос не был человеком, значит и церковь христианская не может заниматься земными делами – прежде всего политикой, а должна ограничить себя чисто духовной сферой интересов и деятельности. Это уже был вопрос жизни, практики, политики. Все православные церкви отвергли учение монофизитов как ересь, кроме Армянской церкви, которая встала на сторону ереси и отпала от большинства. Я узнала, что, по последним историческим данным, тринадцать сирийских старцев, христианизировавших Грузию в VI веке, были явно грузинами, подвизавшимися в монастырях Сирии и связанными с монофизитской ересью. Когда против нее началось гонение, они вернулись на родину, уничтожая следы своих еретических увлечений. Каждый из них основал в Грузии монастырь, в том числе Шио… Перед моими глазами опять встал образ этого сурового отшельника…

– Если вас интересует этот вопрос подробнее, я могу вам дать статьи и брошюру, которые вы сегодня успеете прочесть перед сном, – любезно сказал мой хозяин и, опять отворив дверь в соседнюю комнату, извлек из кипы книг несколько тоненьких книжечек.

– Да, пора идти спать, – проговорила я, взглянув на часы. Было далеко за полночь. – Какая здесь тишина! Каким сумрачным кажется это место ночью!

– Оно не только сумрачное, но и имеет дурную славу. Дзегви, откуда вы пришли, была одна из деревень, принадлежавших монастырю. Но это было самое близкое селение, поэтому отсюда брались надсмотрщики над работавшими на монастырских полях крестьянами. Это развратило местное население уже в Средние века. А потом железная дорога, близость к городу… Дзегви считается одним из самых бандитских мест в Грузии. Там почти нет семей без уголовника, сидящего или сидевшего в тюрьме. Поэтому и монастырь – место небезопасное. После его закрытия все-таки здесь всегда жило по два-три монаха, а то оставался и один. За счет приношений верующих они собирали кое-какие деньги, конечно ничтожные, но являвшиеся приманкой. Поэтому один из моих предшественников здесь был убит из-за какой-то тысячи рублей, у него найденной. А второго, всего года два назад, тоже проткнули ножом, но он выжил, сообщил имена грабителей – ведь это были известные ему жители Дзегви, и тех судили. Но сам он, конечно, должен был перебраться куда-то в другое место Грузии, иначе его все равно бы здесь из мести прикончили.

Напутствуемая такими «успокоительными» рассказами, я дошла до выбранной мною угловой комнаты и открыла ее. Хозяин мой нес за мною свечу, поставил ее на круглый стол, положил рядом спички и книжки. Потом, оглянувшись, сказал:

– Если вы закроете балкон, вам будет душно. А если не закроете, может быть, будет страшно… – и вдруг, засмеявшись, добавил: – Впрочем, если уж вы не побоялись одна сюда отправиться, вам страшно не будет. Ведь вы, несомненно, первая женщина, решившаяся на такое смелое путешествие, да еще в сопровождении первого попавшегося жителя Дзегви!

В его голосе прозвучали удивление и как будто нотка восхищения моей авантюрностью.

– Но если вы чего-нибудь испугаетесь, – добавил он уже серьезно, – кричите «Георгий!». Я буду через две комнаты от вас и услышу. А теперь запритесь на ключ и спите спокойно.

Я так устала, что уже не в силах была что-нибудь читать. Погасив свечу и оставив открытой дверь на балкон, который благодаря наклону почвы с одной стороны был расположен очень низко, я легла на жесткий старинный диван. Еще несколько мгновений я думала… Мне было непонятно, зачем юрист мог стать монахом. Потом пришло в голову, что это произошло не без русской поддержки, может быть, даже по специальному заданию с целью подчинения Грузинской церкви русскому патриарху. На этом я заснула, крепко и без сновидений. Только один раз ночью я проснулась… Из мрака доносился хохот совы. Ветви шелестели. Потом мне почудились шаги под балконом. Я вздрогнула. Но тут же подумала, что если бы это были шаги какого-то чужого человека, залаяла бы собака. Значит, ничего страшного… И снова крепко заснула до утра.

Когда я опять открыла глаза, комната была залита солнечным светом. Часы на моей руке показывали десять и я, устыдившись долгого сна, сразу вскочила с дивана и вышла на галерею. По лестнице со двора поднимался Георгий.

– Извините меня за пижаму, – сказал он. – Я тоже только недавно встал. Как вы спали? Вы не слышали ночью крика?

– Нет.

– А я боялся, что вас разбудил и испугал. Ваше присутствие в доме пробудило у меня странное чувство обостренной ответственности. Видимо, поэтому мне приснилось, что кто-то ночью ломился в дверь на галерее. Я вскочил, с криком бросился к двери, нащупал засов и только тут понял, что это сон.

– Видимо, нечистая сила ночью в монастыре бродила, – раздался тихий голос старого монаха, подошедшего к нам, и он трижды перекрестился.

«Да, – подумала я про себя со смехом, – разве ночующая в монастыре женщина не является сама нечистой силой?»

– Если вы не очень голодны, – сказал Георгий, – идите сразу же с отцом Антонием осматривать то, что вы еще не видели, а я тем временем займусь хозяйством. Не теряйте такое чудесное утро.

Действительно, утро было восхитительное. Солнце стояло уже высоко, но горный воздух не утратил свежести, и темная листва деревьев сверкала серебристыми бликами на фоне желтовато-серых гор и голубого неба. Теплые тона построек и крыш приобрели особую чистоту. Веяло удивительным покоем, поэзией старины и уединения. Даже бесчисленные черные глаза пещер смотрели не так сумрачно и сурово, как накануне.

Освоившись с топографией места, я умылась и привела себя в порядок. Когда я спускалась во двор по узенькой тропинке, затерявшейся в густых кустах, мне навстречу вспыхнул в зелени веселый, будто смеющийся цветок граната, уцелевший до августа. В приливе жизненных сил и удивительно молодой, задорной, непосредственной радости я сорвала цветок и приколола к груди.

Когда я спустилась, старик окинул меня светлым, чистым, ласковым взглядом голубых глаз и сказал, улыбаясь:

– Как это ты ладно, дочка, цветочек приколола… Красиво! И вся-то ты такая аккуратная да складная.

Я почувствовала, что мой вид расшевелил давно забытое в душе старика, пробудил какие-то воспоминания… Меня тронуло это, и я ответила на его улыбку тоже ласковой улыбкой.

В полуразвалившейся, подвязанной веревкой обуви, в ветхой одежде, серебристо-седой, но еще подвижный и бодрый, старик повел меня за собой, показывая достопримечательности монастыря и тщательно убирая с дорожек упавшие ветви.

– Благодатное божье место, – проговорил он. – Только вот мало сил у меня, чтобы все в порядке держать, хоть и стараюсь я, целый день стараюсь. В запустении все находится. Как бы еще совсем не начало разваливаться.

– А охрана памятников архитектуры делает что-нибудь для сохранения монастыря?

– Да что делает? Вот меня сторожем числит. Этим только и живу, две с половиной сотни рублей в месяц платит.

– А церковь ничего не платит?

– Что ты, дочка, конечно, ничего.

– А Георгий?

– Ну, он другое дело. Его сюда сослали, значит, что-то должны платить. Экзарх-то стар-стар, а упрямый мингрелец. И Георгий тоже. Знаешь, что бывает, если два мингрельца поцапаются и друг с другом не поладят? – мотнул он головой.

– И родных у вас тоже никого нет, дедушка? Ведь я слышу по говору, что вы не здешний, а с Украины.

– Верно, дочка. Я из-под Харькова. Только никого у меня ни там, ни где бы то ни было в мире не осталось. Вся родня померла, когда был голод в тех местах при коллективизации. И жена, и дети умерли. Я выжил, да не мог больше в своем селе оставаться. Тяжко стало. Все напоминало… Вот я и уехал в Сухум, стал в порту работать. Так и проработал много лет, и войну тоже. А потом услыхал, что с церковными делами полегче стало и даже монастыри кой-где открыли. И захотелось мне кончить жизнь в молитве и уединении, в хорошем божьем месте вроде этого. Так я постригся и сюда пришел жить. Здесь и умру – ведь мне уже за восемьдесят перевалило. Я и место для могилы своей нашел, в тени под деревьями. Копать понемногу начал.

Все это старик говорил детски просто, без горечи, примиренно.

– Ну, а теперь я тебе показывать буду, – тем же тоном продолжал он, когда мы остановились у одинокой пещеры, открывавшей свое темное отверстие в склоне горы под наклонившимися вниз ветвями деревьев.

– В этой пещере поселился Шио, когда решил отшельничать. Вокруг лес был густой-густой. Никакого жилья на много верст не было. Но Бог ведь всегда помогает тем, кто душу свою спасти старается. Вот он и стал посылать к Шио каждый день ворона с куском хлеба в клюве, чтобы тот с голоду не умер. Так прошло немало времени. Только один раз охотился в лесу князь, которому эта местность принадлежала. И видит вдруг – летит птица и что-то в клюве держит. Заинтересовался он и поскакал за ней следом. Свиту свою потерял и один к этой пещере в чаще пробрался. Видит – опустилась птица и бросила хлеб иноку, в пещере появившемуся. Сошел князь с коня, преклонил колени перед таким чудом и обратился к Шио с расспросами. Ну, тот на его душу так воздействовал, что решил князь монастырь здесь построить. Земли большие монастырю дал и сам в нем постригся, чтобы близ Шио жизнь свою кончить. Тогда и Шио из этой пещеры в монастырь перешел, только слишком суетной жизнь ему даже среди монашества показалась, подвижничества он хотел, отшельничества, уединения от людей. Вот он за несколько лет до смерти и замуровал себя в этой пещере, где теперь церковь и могила его. С тех пор чудеса на этой могиле творятся. И теперь богомолки нет-нет да и приходят к могиле. Из России приходят, издалека.

– А грузины?

– У грузин куда меньше веры в народе. Раз в год они сюда на праздник собираются, да только не слишком молятся, а веселятся, пьют, едят, пляшут, песни поют. Ну ладно, дочка, пойдем дальше, нам еще вон куда наверх влезть нужно.

Я задумалась о том, насколько «бродячим» оказывается сюжет об отшельнике Павле и вороне с хлебом, а тем временем мы поднялись по затененной густыми деревьями тропинке на гору. Деревья отступили, и на небольшой голой площадке появилась маленькая однонефная церковка, перекрытая двускатной крышей, сложенная грубовато и внутри украшенная тоже грубоватыми, наивными фресками X века. Местами они полустерлись, местами отчетливо выступали пятна простой, но звучной минеральной краски, очертания бесплотных фигур, лица и глаза, полные напряженной серьезности. Конечно, мастер, создавший эти фрески, не был не только замечательным художником, гениально воплотившим мысль и чувство в росписи Кинцвиси, но и не стоял на уровне более стандартных живописных достижений. Но в его примитивности и наивности было много сурово-искреннего, простодушно говорящего о давних веках. Да и сами эти века, такие мрачные и жестокие, не сочетали ли тоже суровость со светлой и трогательной наивностью? Боже мой, как сложна и противоречива жизнь во все эпохи!

Сфотографировав церковь и вид с горы, я сказала:

– Дедушка, дайте я сниму вас и пришлю фотографию.

Старик довольно улыбнулся, поправил волосы, одернул на себе ветхую одежду и встал перед церковью, в которой он только что умиленно перечислял мне сюжеты фресок, крестясь на каждую композицию. Я щелкнула фотоаппаратом.

– А вот здесь посмотри, дочка, – потянул меня за собой старик в сторону от церкви, – видишь, какой обрыв.

Мы стояли на узкой тропинке, и под нашими ногами почти отвесно обрывался голый склон со следами обвалов и оползней в рыхлом песчанике.

– Так вот слушай, – продолжал старик, – когда появились здесь первые монахи, кругом было очень много волков. Шио велел им уйти из этих мест, и они его волю исполнили. Ведь это была божья воля. Но одного волка Шио оставил, чтобы он пас и охранял его любимого ослика. Был у святого такой ишачок маленький. Волк подружился с ним и никуда от него не отходил. Только ведь всюду злые люди сыщутся. В монастыре жил один монах, злой и завистливый. Слава Шио не давала ему покоя, и возненавидел он старика божьего. Всякие неприятности старался ему сделать. Один раз ослик и волк пришли к этому обрыву, а злодей подстерег их и столкнул ишачка в пропасть. Ну, ясно, тот все кости себе и переломал. Разве тут уцелеешь? А потом пошел к Шио и сказал, что волк ослика съел. А волку так стыдно было, что не уберег вверенного ему друга, что он залез куда-то в угол и не показывался. Огорчился Шио и позвал волка. Тот на животе приполз и глаза поднять не решается. Стал Шио его упрекать, как, мол, так, я тебе доверял, а ты свою хищную породу не преодолел, съел ослика. Как услышал это волк, поднял глаза и посмотрел на Шио по-человечески. Потом взял зубами его одежду и заставил идти за собой. Привел к обрыву и показал на труп, внизу лежащий. А потом побежал в монастырь и с рычанием на злого монаха набросился. Тут Шио все понял. Поплакал об ослике, а недостойного инока из монастыря прогнал. Волка же отпустил на все четыре стороны.

Я слушала теплый старческий голос, рассказывавший человечную легенду, одну из тех, которыми народ умел так согреть и украсить самые аскетические средневековые верования, слушала и удивлялась. Старик рассказывал легенды с полной убежденностью, тоном очевидца. Он явно верил в эти предания не меньше тех, кто их создал, и с непосредственной свежестью ощущал и передавал их наивную поэзию. Будто я перенеслась в дальние века или эти века прислали ко мне живого представителя, но воплощавшего в себе не жестокие и мрачные, а кроткие и светлые стороны прошлого. Ведь и они были… Разве мало их в великом наследии средневекового искусства?

Когда мы наконец спустились на монастырский двор, на столе под большими деревьями уже стояли миски, лежали ложки, хлеб и лук. Георгий суетился у маленькой печки и приглашал нас обедать. Он сделал из консервов два блюда, предложив на сладкое чай с вареньем, как накануне. Меня заботливо угощали, и все казалось мне необычайно вкусным после прогулки и связанных с ней впечатлений.

Пора было собираться в обратный путь, чтобы к вечеру быть в Тбилиси. Проводить меня вызвался старик, хотя жара опять стояла свирепая и предстояло идти по открытой местности, под раскаленным солнцем.

Конечно, я горячо поблагодарила за все Георгия и сказала, прощаясь:

– Как у вас здесь хорошо, красиво, тихо. Приятно было бы даже недели две прожить в епископском доме. Здесь можно было бы прекрасно заниматься научной работой, писать какой-нибудь труд.

– А что ж? Приезжайте, когда захотите. Хоть на целый месяц. Мы с дедушкой будем о вас заботиться. Ведь все-таки нам здесь одним скучновато. А это было бы приятным развлечением, – странный отшельник весело и приветливо улыбался, говоря это. – Только напишите нам, если соберетесь к нам приехать.

– Написать? Но какая же у вас тут почта и какой адрес? – удивилась я.

– Я вам сейчас объясню.

Георгий вырвал листок из записной книжки, что-то написал на нем и протянул мне, добавляя:

– Почту нам оставляют у сторожа железнодорожного моста, через который вы будете сегодня идти.

Я прочла имя адресата: Виссариону Давидовичу Дадиани, – и вопросительно подняла глаза.

– Как, вы из тех Дадиани²²⁴?

– Да, я из рода светлейших князей Мингрелии, – улыбнулся он. – Известная вам, конечно, Екатерина Дадиани²²⁵, сестра Нины Чавчавадзе-Грибоедовой, прозванная в Париже Грузинской Рекамье²²⁶, – моя двоюродная прабабушка.

Он еще раз любезно пожал мне руку и проводил до выхода с монастырской территории.

Я слушала по дороге деда, рассказывавшего мне опять истории об убийстве жившего здесь раньше монаха, а сама думала: происходя из рода Дадиани, этот странный человек еще более имел основания рассчитывать на церковную карьеру в Грузии; ведь экзарху более 90 лет, не метил ли он при поддержке русского патриарха занять его место? Потом я прислушалась к печальным восклицаниям старика о потерянных родных, остро ощутила его одиночество, смирение, просветленное только наивной верой… При свете солнца еще более бросались в глаза жалкие опорки на его ногах и ветхая, истрепанная одежда. Он шел, провожая меня, десять километров в такую жару! Мне хотелось дать ему на прощание денег, но, наученная горьким опытом в Кинцвиси, я взяла с собой только самую необходимую маленькую сумму. Дать ему какую-нибудь пятерку мне было бы стыдно. И я решила про себя прислать ему позже денег по почте, а пока с самой теплой признательностью поблагодарила его и попрощалась с ним.

В Тбилиси я вернулась, когда было еще светло. Вымывшись на турбазе в душе, я столкнулась в дверях с приятной блондинкой, работающей диспетчером.

– А вы опять куда-то ездили? – спросила она меня.

– Да, в Шиомгвиме.

– Как, одна?

– Да.

– Но ведь это безумие. С вами могли случиться всякие неприятности. Кто это вам посоветовал такое отчаянное путешествие?

– Элгуджа.

– Ну, конечно, только такой простак, как он, мог это посоветовать и даже не подумать о том, как это рискованно. Он явно не знал даже, что теперь и парома через Куру в Дзегви нет.

– Да, в рискованности путешествия я убедилась на деле. Но все обошлось хорошо. Я ночевала у монахов.

– А вы видели Дадиани?

– Да. А вы его знаете?

– Еще бы! Первое время, когда он был разжалован экзархом и хлопотал о своем восстановлении, он жил у нас на турбазе. Мне пришлось о нем довольно много заботиться. Конечно, он странный человек и авантюрист, но вызывал какое-то сочувствие. А потом его отправили в Шиомгвиме.

– Почему же все это получилось?

– Говорят, что он метил на место экзарха после его смерти. Авантюрное желание сделать блестящую карьеру и выбиться наверх, видимо, и привело его к монастырству. Его происхождение, имя, большая культура, красноречие прокурора – все делало его расчет реальным. Но он просчитался в одном – в попытке опереться на русскую церковь и сыграть на присоединении к ней грузинской церкви. Русский патриарх, не знаю почему, не воспользовался его планом, а переслал его проект экзарху. Грузинское духовенство разъярилось, и это привело Дадиани к падению. Так все говорят в Тбилиси.

Отец Лоры Пулайя, тбилисский прокурор, которого я видела позже, рассказал мне, что местная коллегия юристов с возмущением на специальном собрании заклеймила невероятный в своей нелепости факт пострижения Дадиани в монахи, причем объяснялось это тем, что он запутался в каких-то служебных делах и хотел замести следы своих злоупотреблений. Церковь же, отправляя его в шиомгвимское изгнание, тоже обвиняла его в хищениях церковного имущества, когда он был архимандритом.

– А не думаете ли вы, что именно эти обвинения могут быть ложными, чтобы замаскировать истинные причины случившегося?

– Может быть и так. Во всяком случае, он несомненный авантюрист.

От искусствоведок в институте я услышала брезгливые отзывы:

– Говорят, что это очень темная личность. Он погубил многих в 37-м году, пока сам не оказался жертвой, а сейчас он – гомосексуалист и распутник, устраивающий тайные оргии и пьянства в Гори, куда он порой тайно ездит из Шиомгвиме.

Странно, иногда очень темные, но сложные личности могут повернуться к кому-то какой-то интересной гранью натуры, и это, видимо, получилось в данном случае, когда мой неожиданный приход нарушил однообразие жизни в Шиомгвиме…

Мысль моя на турбазе, когда я отошла от диспетчера, устремилась и в другом направлении. Почему эта женщина назвала Элгуджу простаком? Ведь по культуре, по уму, по самому существу он настолько выше окружающих, настолько непрост…

Пока я размышляла об этом, ко мне подошла Ханум, искавшая меня во дворе турбазы. Оказалось, ночью ожидается посещение квартир, все хозяева которых подрабатывают содержанием у себя «диких» туристов, инспектором. Поэтому взволнованная Ханум просила меня, чтобы я как-нибудь эту ночь устроилась ночевать на турбазе.

Не зная, что предпринять, я села в кресло. Вероятно, у меня был озадаченный вид, так как на это обратил внимание севший рядом со мной помощник директора базы по хозяйственным делам Лео, совсем уже седой, вечно озабоченный, но по отношению ко мне довольно приветливый человек. Я рассказала ему о создавшейся ситуации и попросила помочь мне устроиться на одну ночь хотя бы даже во дворе турбазы или на диване в каком-нибудь служебном помещении.

– Ну, конечно, мы что-нибудь придумаем, – сказал он любезно, – сейчас узнаю.

В это время пришла машина из Орджоникидзе и появился Элгуджа. Относясь к нему с приятельской простотой и доверчивостью, я пошла ему навстречу.

– Ну как, были в Шиомгвиме?

– Да, и только недавно вернулась. Вы не чувствовали, как я вас ругала в душе вчера во время путешествия, когда со мной произошли довольно серьезные неприятности?

– Что случилось? Вы мне расскажете?

– Да, конечно, как только у вас найдется время, чтобы меня выслушать.

– Хорошо, я скоро освобожусь.

Я села в кресло, и около меня опять оказался Лео.

– На турбазе все занято, даже все диваны и раскладушки, – сказал он. – Но зачем вам оставаться на турбазе? Через два дома отсюда моя квартира, я сейчас один, моя семья на курорте, и вы прекрасно можете переночевать у меня.

– Нет, спасибо, – возразила я поспешно. – Вы должны сами понимать, что это неудобно. Если бы, наоборот, ваша семья не была на курорте, я бы с удовольствием приняла ваше предложение.

– Вы меня обижаете отказом. Это значит, что вы мне не доверяете.

– Дело не в недоверии, просто это в любом случае неудобно. Я не могу на это согласиться, и вы, пожалуйста, на меня не обижайтесь.

– Нет, все-таки мне это обидно. Но если уж вы так хотите, я могу предоставить вам свою квартиру и отдать от нее ключи, а сам как-нибудь переночую на турбазе – мне какое-нибудь место на ночь найдется. Если вы от этого откажетесь, вы меня совсем обидите.

Мне не хотелось соглашаться и на это, но вместе с тем не хотелось без оснований обижать человека, проявившего ко мне такую любезность.

– Хорошо, – сказала я неуверенно, – на это я согласна.

Мимо проходил Элгуджа, мне показалось, что вид у него стал хмурый, и он не остановился, даже не взглянул на меня.

– Сядь, – сказал ему Лео, потянув его за руку и сажая в кресло, стоявшее рядом со мной с другой стороны.

Он сел неохотно, и я видела, что он готов вскочить, как строптивый человек, не терпящий никакого принуждения.

– Как ты мог привезти к нам такую туристку и не устроить ее на турбазе? – сказал ему Лео, явно желая этим упреком подчеркнуть свое внимание ко мне.

Элгуджа нахмурился еще больше. Я чувствовала его внутреннее раздражение.

– Он не виноват, на турбазе так же не было мест, как сейчас, – проговорила я торопливо. – Элгуджа, дело в том, что я сегодня прошусь на турбазу. Сегодня нельзя ночевать у Ханум. Ожидается инспектор…

Совсем некстати в дверях опять появилась Ханум, вызывая меня знаками.

– Я уезжаю сама ночевать к сестре, – сказала она. – Если у тебя ничего не выйдет с турбазой, скажи дочке, Амалии, она будет дома, и поезжай тоже к моей сестре. Амалия расскажет, как ее найти. Правда, это далеко, ночью будет страшно.

Когда я возвращалась на свое место, я увидела, что Элгуджа стоит с Лео, и до меня долетел конец их разговора по-русски.

– Неужели все-таки ничего нельзя сделать, чтобы устроить ее сегодня на турбазе? – резко проговорил Элгуджа.

– Все переполнено. Да и зачем? Ведь у меня пустая квартира. Ей там будет лучше.

Когда я приблизилась, Элгуджа отошел и затем исчез совсем. Явно он покинул в этот раз турбазу много раньше, чем обычно. Меня обожгла мысль: что если он подумал, что я согласилась ночевать в пустой квартире вместе с этим человеком? Какое обидное недоверие ко мне! Но вместе с тем как это недопустимо для женщины по грузинским представлениям!

Я еле отвечала на слова Лео, пытавшегося занять меня разговором, обыденно-серым, прозаическим. Его внимание было мне теперь уже просто невыносимо, и я проклинала создавшуюся ситуацию, возникшее недоразумение.

– Нет, все-таки я лучше поеду ночевать к тетке Амалии, – высказала я вслух свою мысль с сожалением о том, что эта возможность открылась мне слишком поздно.

– Вы хотите обидеть меня? Почему вы мне не доверяете? Ведь я сказал, что вы останетесь в квартире одна и запретесь в ней на ночь. Разве я человек, заслуживающий такого обидного недоверия?

«Действительно, зачем мне напрасно обижать старого человека, – опять подумала я. – А Элгудже я все расскажу и объясню. Не может же он считать меня такой, как те туристки, о которых рассказывал Дерзибашев». Было уже поздно, пробили отбой, и я пошла за Лео. Через два-три дома мы вошли во двор, он отпер калитку, зажег свет.

– Вам тут будет хорошо, – сказал он.

– Спасибо, спокойной ночи.

Но он не уходил и не протягивал мне ключи, стоя в дверях. Потом сделал шаг ко мне и попытался меня обнять. Я резко оттолкнула его и в один момент оказалась около двери, открывая ее.

– Куда же вы пойдете так поздно? Уже ночь!

– Ничего, я найду себе место. Не беспокойтесь!

Я уже чувствовала себя в безопасности у выхода и поэтому ответила ему жестко, но спокойно.

– Я уйду, – в его голосе прозвучала просьба. – Останьтесь! Что подумают, когда узнают, что вы пошли ко мне, а потом сразу убежали? Вы меня опозорите.

– Подумают не больше того, что есть. А я теперь уже все равно здесь не останусь, – я повернулась и открыла дверь.

Он схватил меня за руку.

– Ну хотя бы один поцелуй, только один поцелуй…

Я встретила его просящий взгляд, и вдруг он мне показался жалким.

– Как вам не стыдно… – вырвалось у меня, и я вышла за дверь, в темный, спящий двор.

– Впервые вижу русскую женщину, с которой нельзя сговориться, – услышала я вслед себе тихо, но ясно сказанные слова. Те же, что я слышала от милиционера! И что было в тоне этих слов? Возмущение, раскрывающее тупой, наглый цинизм примитивного и грубого мужчины, не имеющего никакого представления ни об уважении к женщине, ни о самой элементарной романтике, которая может быть присуща даже мимолетному, но настоящему увлечению? Я вздрогнула от отвращения.

Амалия взялась сама отвести меня к тетке, боясь отправить одну ночью, да еще в незнакомую часть города за Курой. Предварительно она еще раз обратилась к дежурному ночью на турбазе диспетчеру с просьбой меня устроить.

– А, это та стриженая туристка, – долетели до меня слова. – Нет, ничего нет, ни одной раскладушки.

Было далеко за полночь, когда я легла спать на полу в незнакомом доме. Мне долго не спалось, но в основном из-за того, что подумал Элгуджа и насколько он был прав не в отношении меня, но в отношении создавшейся ситуации, в которой я заняла недопустимую позицию. Я так жаждала сразу же поговорить с ним, рассеять то темное, что между нами повисло. Сразу же! Но ведь два дня он опять должен находиться в поездке…

На другой день я пришла на турбазу, так как это был день, намеченный для путешествия с Дерзибашевым в Бетанию. Я напрасно прождала его час. Лео прошел мимо меня мрачный, не глядя на меня и не здороваясь. Противный Роен сел рядом и спросил:

– Вы кого-нибудь ждете?

– Да, Дерзибашева.

– Но он болен. Он лежит и не ездил в последнюю поездку.

– Да? – сказала я. – Очень жаль. Значит, поездка в Бетанию расстроилась.

И я ушла, чтобы не продолжать разговора. Конечно, я зашла в институт, ведь надо было готовиться к отъезду. Следующий вечер был последним в Тбилиси.

Когда он наступил, я сидела на турбазе, как на иголках. Только бы поговорить с Элгуджей, только бы рассеять его дурные мысли, только бы расстаться с ним дружески! – томило меня одно настойчивое желание. Поэтому, когда пришла машина из Орджоникидзе и Элгуджа появился в дверях, я быстро подошла к нему и проговорила:

– Я завтра уезжаю. Я пришла сюда только для того, чтобы поговорить и попрощаться с вами. Иначе моей ноги больше не было бы на турбазе.

– Подождите немного. Я сейчас приведу себя в порядок и приду.

Он сказал это без вчерашней раздраженности, но и без прежней теплоты, к которой я уже привыкла и которой доверилась.

Я села. Он ходил с озабоченным видом, что-то делал. Потом ушел. И больше не вернулся.

Это было так для меня неожиданно и так обидно, что я застыла в кресле и не вставала, пока не прозвучал отбой. Я все еще не допускала мысли, что он может не попрощаться со мной. Конечно, я уже понимала причину обиды, и все же она была такой незаслуженной… Дойдя до ворот Ханум, я простояла некоторое время в подворотне, прижимаясь к каменной стене.

На рассвете я вышла с рюкзаком, чтобы идти к «Аэрофлоту»²²⁷. Я вспомнила, что Элгуджа говорил о возможности попрощаться утром в день моего вылета на самолете… Ведь он ехал в это утро в Орджоникидзе и мог рано появиться на турбазе. Но на пустынной улице Сулхан-Саба не было ни одной машины. Я шла тихо, но никто не догнал меня. Даже у «Аэрофлота», среди своих спутников, в ожидании автобуса, я все время озиралась по сторонам, думая, что на минуту придет и протянет мне руку тот, кто приобрел для меня такое дружеское значение… Но опять мое ожидание было напрасно.