В ходе работы Поместного собора, как показывают исследователи, была переосмыслена модель церковного управления как соборной задачи[616]. Одновременно с этим в контексте русского богословия проблематика не сводилась только к противопоставлению соборного и единоличного управления в церкви, но способствовала переосмыслению самого феномена церковной власти. Понятие харизмы применялось в том же контексте.

Один из самых интригующих случаев применения понятия харизмы, возможно, принадлежит архиеп. Астраханскому Митрофану (Краснопольскому, 1869–1919), который на соборе вынес на обсуждение и обосновал вопрос о восстановлении патриаршества в Российской церкви. Он говорил, в частности, о том, что будущий патриарх будет не «автократом», но «харизматическим лицом»:

Он (патриарх. – В. Я.) не может явиться автократом, если наверху над ним Собор, а рядом с ним Синод. При таких условиях Патриарх будет таким же харизматическим лицом, как и его братья-епископы[617].

При этом в машинописном протоколе речи зафиксировано слово «облагодатствованным», которое от руки заменено прилагательным от слова «харизма», приведенным в цитате[618]. Вопрос о том, является ли этот пример релевантным в связи с текстологической проблемой, остается открытым. Это исправление кажется не случайным по двум причинам. Во-первых, другие примеры употребления слова в протоколах собора подтверждают то, что «харизма» становится тем понятием, с помощью которого выстраивается противопоставление личного и коллективного. Во-вторых, та концептуальная модель патриаршего служения, которая была предложена на соборе, органично вписывается в представления о харизме должности. Раскроем по порядку эти два тезиса.

Роль Н. Н. Фиолетова в дискуссиях о харизме на соборе

После речи архиеп. Митрофана выступил Николай Николаевич Фиолетов (1891–1943), на тот момент молодой исследователь в области права, член Московского религиозно-философского общества памяти Вл. Соловьева, выпускник юридического факультета Московского университета (1913) и экстраординарный профессор Пермского университета (1917), делегатом от которого он и участвовал в соборе[619]. В своем выступлении на соборе он отмечал, что единоличное управление сложилось исторически и не имеет под собой учения церкви о харизме первоиерарха:

Папа указывал, что его преимущество власти покоится на особых благодатных дарах, полученных по преемству от апостола Петра. Восточные епископы ему отвечали: нет. Все епископы равны по благодатным полномочиям. Преимущества римской кафедры основываются не на харизме, не на благодатных дарах, а сложились исторически[620].

Фиолетов упоминает римскую кафедру в связи с тем, что на соборе, с одной стороны, бытовало критическое воззрение на патриаршество как на «русский папизм», к которому придет Российская церковь, если восстановит должность патриарха. С другой стороны, среди членов соборных обсуждений были и апологеты особых (харизматических) преимуществ патриарха. Так, в качестве приложения к деяниям собора был напечатан текст С. Н. Булгакова «Смысл патриаршества в России», в котором он осмыслял формулу «первый между равными» по отношению к патриарху не титулярно, но как обозначение духовного авторитета (немного позднее он будет писать в этом духе именно о харизме патриарха, что позволяет и мнение, высказанное на соборе, рассмотреть в этом же смысле[621]):

…в жизни Церкви это «первенство чести» придает свой особый, хотя и не поддающийся точному определению авторитет, и церковное чувство, вопреки этим конституционным теориям, склонно воспринимать патриаршество не только как должность, но и как особый священный сан, коему соответствует своя особая помазанность[622].

Поэтому как Фиолетов, так и архиеп. Митрофан особо акцентируют внимание на том, что не только папа или патриарх обладают харизмой, но и все епископы. Такое понимание должности патриарха – не как единоличного правителя, а как равного по харизме со своими собратьями-епископами лица – можно зафиксировать в протоколах собора[623].

В своей речи Фиолетов уходит от противопоставления «харизматического» и «монархического» периодов церковной истории, на эту оппозицию он распространяет определение власти в церкви, которая есть харизматическое служение, а не монархическое господство:

Я не понимаю самого термина – монархическое начало в Церкви. Этот термин введен протестантскими учеными. Они представляют, что первый период Церкви был временем харизматического служения, потом идет период епископский, затем период папства. Эта схема построения церковной истории обусловливается тем, что обращается внимание на внешнюю сторону или на уклонения от принципа, а не на самый принцип. Православная Церковь не знает идеи монархизма, в ней всегда жило сознание необходимости единения всех элементов Церкви, этого Тела Христова, понятие о власти как о служении, а не как о господстве[624].

Приведенное утверждение необходимо контекстуализировать. Фиолетов активно участвовал в соборных дискуссиях и был сторонником восстановления патриаршества, но его тезисы на соборе – что важно – восходят к его статье «Рецепция (принятие) как источник церковного преобразования» (1917), которая была опубликована за несколько месяцев до открытия собора, видимо совсем накануне Февральской революции[625]. Интерес она представляет в контексте преемства исследовательских наработок, связанных с концепцией харизмы, и практических обсуждений реформ в церкви.

Фиолетов в указанной статье критически упоминает идею «духовной теократии» А. фон Гарнака и идею «харизматической организации» Р. Зома, сам же автор распространяет действование «харизматического» периода не только на апостольский век, но и на всю историю православной церкви:

Принцип, лежащий в основе «харизматической» организации первых времен христианства в существенном не потерял своего значения; он непрерывно сохранялся в церковном сознании в особенности на Востоке, и до сего времени имеет нормативную силу для православной церкви[626].

Причиной «сохранности» харизмы, о которой Фиолетов пишет, является апостольское преемство. Во многом он развивает тезисы Гидулянова, прямо ссылаясь на него, при этом вопрос о преемстве харизматической власти от апостолов к епископату звучит у Фиолетова более ясно:

Церковная иерархия явилась на смену харизматического учительства и приняла на себя его служение; епископы, пресвитеры и диаконы становятся постоянными носителями учительных харизм. Они – преемники апостолов и продолжатели их служения; через рукоположение получают они благодатные дары, харизму пророков и учителей. Тем самым устанавливается лишь постоянство и непрерывность харизматического служения, а не отвергается безусловно возможность чрезвычайных даров и учительства со стороны прочих членов церковного общества[627].

Тем не менее в концепции Фиолетова, как и у Гидулянова, акторами церковной рецепции являются миряне – «община», «народ», «мiр церковный» (взаимозаменяемые в статье синонимы), – которые, по его мнению, всегда участвовали в соборах[628]. Епископат же при принятии соборных решений выражал мнение церковного народа, был его представителем. Это право зиждется на харизматическом призвании епископата:

Епископам, как носителям харизмы, как представителям церковного знания, как первенствующим членам церкви, естественно принять на себя процесс выработки определения, естественно произносить решения[629].

Однако «последнее слово, свидетельствующее о согласии епископского решения с словом Божиим и церковной традицией и придающее ему объективно-обязательное значение принадлежит „міру церкви“»[630]. В этом смысле монархический епископат невозможен в церкви, поскольку есть рецепция общины. Поэтому Фиолетов, как видится, и говорит о харизме иерархии в своей статье и в речи на соборе.

Новый образ патриарха и его харизматическое служение

Рассмотрим теперь идею харизмы патриарха в контексте дискуссий о соборном и единоличном управлении в церкви, которые были актуализированы при обсуждении восстановления института патриаршества. Обсуждение на соборе восстановления института патриаршества касалось в основном не аргументов его противников или апологетов, а формулирования идеи патриаршества[631]. Как утверждал участник дискуссий, соборянами была предложена именно новая идея, поэтому «грядущий Патриарх будет нечто другое»[632]. В чем была специфика этого нового образа церковного первоиерарха?

Противопоставляя харизму патриарха господству и автократизму, участники соборных дискуссий пытались уйти от, как они писали, «русского папизма», который усматривался за такой фигурой российской церковной истории, как патриарх Никон[633]. Новый патриарх будет управлять церковью в логике соборности, которая на соборе тесно переплетается с идеей рецепции. При этом акцент ставился не на формы власти, а на их мистический смысл, как это выражал архиеп. Кишиневский Анастасий (Грибановский, 1873–1965):

Патриаршество не форма церковного управления, а живая организующая сила, средоточие нравственного единения. Что касается соборности, которая является основою церковной жизни, то она преподносится нам не в смысле отвлеченного канонического начала, а в виде живого факта, осуществившегося в самом созыве Собора. <…> необходима вершина, которая объединила бы и личность, и соборное начало и тем создала бы и красоту, и полноту церковной жизни[634].

Объединяя в себе личность и соборность, патриарх должен был стать основанием для единства всей церкви. Об этом же говорил в своей речи архим. Иларион (Троицкий), который обосновывал необходимость восстановления патриаршества через тезис, что патриарх будет «сердцем России», бьющимся в Успенском соборе, т. е. символически и мистически будет объединять церковь в любви[635]. Поэтому на соборе не столько восстанавливался институт патриаршества, сколько формулировалось его новое содержание, которое должно было вобрать в себя те богословские достижения, к которым пришла русская церковная мысль в начале XX века.

Патриаршее служение обсуждалось с точки зрения тех его качеств, которые будут объединять церковь не столько благодаря принадлежащей ему (патриарху) институциональной власти, сколько его личному авторитету. Приведем несколько подтверждающих мест из выступлений о патриаршестве архиеп. Митрофана (Краснопольского), где это было высказано наиболее очевидно:

Нам нужен Патриарх, как духовный вождь и руководитель, который вдохновлял бы сердце русского народа, призывал бы к исправлению жизни и к подвигу и сам первый шел бы впереди[636].

Нам нужен патриарх как церковно-молитвенный предстоятель Русской Церкви, – представитель подвига и дерзновения, и как стоятель за русскую Церковь[637].

Нам нужен отец, молитвенник, печальник, ходатай за наше дело, подвижник… несущий крест страданий за Русскую землю, сильный сказать живое слово, явиться живым олицетворением красоты церковной[638].

В этих отрывках, как видно, личные качества будущего патриарха мыслятся как его «должностные обязанности», которые он будет «исполнять» в своем служении. При этом эти характеристики: духовный вождь, вдохновитель, представитель дерзновения, подвижник и др. – отвечают харизматическому типу власти, который признаётся за личностями, обладающими особыми благодатными дарованиями.

На соборе был сформулирован образ патриарха, который в мировоззрении церковных людей этого периода соответствовал идее соборности церкви как ее внутреннего и внешнего единства[639]. В этом контексте понятие харизмы патриарха, которое использовалось как аргумент апологетов восстановления патриаршества, позволяло его харизматическую власть мыслить как канонически равную остальному епископату и в то же время выделяющую его особым образом. Именно этот подход отразился на определении о высшем управлении от 4 ноября 1917 года, в котором утверждалось в духе идей Фиолетова, что «Патриарх является первым между равными ему епископами»[640]. Но успех соборного решения о восстановлении патриаршества во многом был обусловлен тем, что свт. Тихон (Беллавин) вполне отвечал сложившимся к 1917–1918 годам представлениям о церковной власти[641].

* * *

Понятие харизмы обнаруживается на почве проблематики проектируемого церковного управления. С помощью этого понятия участники собора пытались представить фигуру патриарха одновременно носителем личной власти, хотя и несводимой к монархическому правлению. Осмысление институтов церковной власти как неформальных, а также оппозиция господства и служения – эти характеристики власти патриарха прямо отвечают дореволюционным дискуссиям о харизме. Однако в соборных обсуждениях не только использовались те аргументы, которые ранее разрабатывались в научных исследованиях, – в соборе принимали участие сами их авторы, которые, соответственно, проецировали свои экклезиологические идеи на церковную практику. Наиболее актуальными стали труды, в которых развивался концепт должностной харизмы, а споры о харизме епископа, нашедшие выражение в трудах архим. Илариона (Троицкого) и П. В. Гидулянова, были перенесены на споры о возрождении патриаршества. Апологет харизмы епископа, архим. Иларион, стал апологетом восстановления чина патриарха. Проводником идей Гидулянова на соборе стал Н. Н. Фиолетов. Проблему рецепции в «харизматической организации» последний проецирует на соотношение патриаршества и соборности.