Профессор Московского университета Павел Васильевич Гидулянов (1874–1937) известен своими крупными работами: «Митрополиты в первые три века христианства» (магистерская диссертация 1905 года) и «Восточные патриархи в период четырех первых Вселенских Соборов» (докторская работа 1907 года). Гидулянов занимал кафедры церковного права как в родном университете, так и в Демидовском юридическом лицее в Ярославле. После своего учителя Н. С. Суворова возглавляет кафедру церковного права юридического факультета в университете (с 1908 года), а вскоре становится деканом этого факультета (с 1913-го). В 1916 году у Гидулянова выходит брошюра «Сущность и юридическая природа церковного властвования», в которой автор пытается соотнести свои представления о церковной власти с концепцией власти проф. права Санкт-Петербургского университета Н. М. Коркунова. Этот текст знаменовал переосмысление Гидуляновым своих идей, которое привело его к отрицанию идеи внешней власти в церкви[561]. После революции 1917 года Гидулянов пытался продолжить научные труды, но уже под эгидой издательства «Атеист», тем не менее не избежал преследований: в 1933 году он был выслан в Казахстан, а в 1937-м расстрелян.

Магистерская диссертация Гидулянова о церковно-правовом статусе митрополитов в первые три века во многом была заделом его докторской диссертации – о патриархах в период первых четырех Вселенских соборов. В этих работах представлена внушительная реконструкция развития церковного устройства вплоть до V века, – ее анализ не входит в наши планы, – в рамках которой Гидулянов развивает тезис Суворова о том, что после угасания апостольской харизмы она переходит к епископам. Однако концепция харизмы не была в центре внимания Гидулянова в этих работах. С ее помощью он реконструировал преемство институтов церковной власти: апостолов, епископов, митрополитов и патриархов. Гидулянова интересует, каким образом в церкви появляется та иерархия общин, из которой позднее возникает определенный порядок поместных церквей. Основание для него Гидулянов видит в проблеме церковной рецепции, которую он излагает с опорой на идеи Р. Зома[562]. Рассмотрим те элементы этой цепочки, которые относятся к проблематике харизмы.

Гидулянов исходит из того, что христианской общиной управляет исключительно Христос. В первохристианстве Его властью «исключается всякая должностная власть, которая стояла бы над собранием»[563]. Во всех действиях общины «в каждом отдельном случае решало Слово Божие, которое выражало свою волю чрез посредство одаренных особою харизмой лиц»[564]. Носителями харизмы были апостолы, пророки и учителя – лица, не имевшие какой-либо должности. Напротив, «авторитет их был чисто моральный и покоился на личных достоинствах каждого»[565]. Поскольку харизматическая власть учить покоилась на вере в божественную одаренность, община всегда оценивала истинность харизматика и его учения:

Как в вопросах догмы, так и дисциплины было необходимо определение воли Божией. Присутствующий апостол или пророк сообщал эту волю собранию, а последнее чрез свою рецепцию признавало, что это есть, действительно, воля Божия и, как таковая, должна иметь силу для церкви[566].

Далее Гидулянов, уже отступая от Зома, определяет епископа по преемству с апостолами как носителя учительной харизмы в церкви[567]. По Гидулянову, весь епископат обладает харизмой в равной степени: «Харизма дарована Богом всем епископам в одинаковой мере… значит, все епископы по силе равны»[568]. Соответственно, учительную функцию в церкви получает собор епископов:

Одни только епископы имеют на соборе право голоса, причем это право принадлежит им не в силу представительства своей общины, но единственно в силу их епископского достоинства, апостольского преемства и харизмы[569].

Однако выражают ли определения собора епископов волю Божью, решала община. Харизма учительства не давала власти над общиной. Напротив, только осуществляемая ею церковная рецепция

показывала, что соборные постановления, действительно, внушены управляющим церковью Духом Святым и как таковые, а не потому, что определены на большем или меньшем соборе, должны иметь силу для церкви[570].

Дар различения духов, который имела община, поверялся всей церковью – малая община поверялась большей – и только в таком случае получал законность. Вскоре, однако, и эти права общины были экстраполированы на епископа. А после исчезновения апостолов и пророков и кризиса монтанизма властное положение епископа в церковной общине сформировалось окончательно[571].

В докторской диссертации Гидулянова определение принадлежности харизмы выглядит более полемичным (в это время уже вышли основные труды дискуссантов): «Харизма принадлежит только епископам и Св. Дух только вещает через них»[572]. Особое положение епископата в церкви связывается с развитием учения о Евхаристии, в рамках которого «они облекаются мистической, сверхъестественной, данной одним посвященным способностью»[573]. Но при этом автор значительно усиливает акцент на учительной роли мирян[574]. Концептуально оформляет эту идею Гидулянов в рамках описания церковной рецепции:

Ни один собор, как мы знаем, не имел никакой правовой власти над церковью. Всякое соборное определение, чтобы фактически получить применение, нуждается в рецепции и только насколько оно было рецепировано, получало обязательную силу. А рецепция принадлежит не одной иерархии, но главным образом мiру церкви[575].

Гидулянов пытается остаться в русле оппозиции харизматической и правовой власти. По его убеждениям, свобода совести христианина, сопряженная с волей Божьей, не может иметь «земного авторитета», поэтому и внутри «церкви нет и не было власти, которая могла бы повелевать совести христианина», в том числе, как утверждает Гидулянов, такой властью не обладает Вселенский собор[576]. Обе диссертации Гидулянова подтверждают, что изначально он исходил из того, что в апостольское время власть церковная принадлежала общине:

Древне-христианской общине принадлежала вся полнота церковной власти. Шла ли речь об избрании известного лица на службу церкви, разрешении от греха, церковном наказании и т. д. – во всех этих случаях последнее слово принадлежало общинному собранию, – екклезии[577].

Гидулянов приходит к важной проблеме эпохи: как могут быть соотнесены общинный и иерархический принципы организации церковной жизни[578]. Решение этого вопроса он видит в процедуре рецепции, но важно отметить, что Гидулянов расширяет идею церковной власти не только на епископов, имеющих харизму, но и на мирян, чтобы пересмотреть место императора в структуре церкви[579]. Весь последующий текст его диссертации развивает тезис о том, что император занимает определяющее место.

Более полно представления Гидулянова о харизматической власти раскрываются в тексте 1916 года «Сущность и юридическая природа церковного властвования». Ключевой идеей Гидулянова является тезис об устройстве церкви как харизматической организации: «Вследствие обильного распределения благодатных даров церковь обладает харизматической организацией»[580]. Это утверждение оказывается связано с двумя проблемами.

Прежде всего, если каждый верующий обладает харизмой, т. е. имеет харизматическое призвание к какой-либо деятельности в церкви, соответственно, харизматическая организация по своей природе является сообществом людей, свободно подчиняющихся воле Божьей[581]. Это «добровольное подчинение» у Гидулянова приобретает в определенный момент характерное значение власти: «Церковная власть это сила, вытекающая из чувства зависимости верующих от управляющей церковью воли Божьей»[582]. Духовной власти он противопоставляет господственную и деспотическую формы власти, элементы которых обнаруживаются в истории и в церковном управлении[583].

Введя проблематику церковной власти, Гидулянов подходит ко второй проблеме. В свободной харизматической организации находятся и те, кто «отличается особою силою своей харизмы», соответственно, занимает особое положение в церкви[584]. Источником этой власти становится слово Божье, которым в силу своего дарования обладает харизматик[585]. Абсолютная власть, зиждущаяся на харизме учительства, распространяется не только на общину, но и на иерархию. В этом Гидулянов радикально отходит от своих изначальных воззрений на власть общины:

Сила всякого действия (избрание, отпущение грехов, отлучение и т. д.) покоится не на постановлении собрания общины, но на харизме учительствующего, через посредство которого открывается общине воля Божия[586].

Видно, что Гидулянов зависим от концепции харизматической организации, восходящей к Р. Зому. В некоторых местах можно обнаружить и дословное повторение русского перевода его «Церковного права». Также Гидулянов делает акцент на том, что в церкви властью харизматической «исключается всякая правовая власть»[587]. Как и Зом, он видит в евхаристическом собрании основания устройства церкви и функции епископа[588]. Но авторский интерес Гидулянова был шире. Используя тезисы Зома, он во многом направляет их против его же концепции. Рассмотрим, как он описывает преемство в церкви харизматической власти.

Гидулянов указывает, что наиболее репрезентативной фигурой носителя дара учительства является пророк, но в своем, как он пишет, «чистом виде» он просуществовал недолго[589]. В истории его место занимает епископ, который обладает харизмой уже благодаря своей церковной должности:

С исчезновением истинных пророков единственно истинным пророчеством остался один только епископский, основанный на должности экстаз. <…> После того, как дар этот (пророческий. – В. Я.) перестал являть себя естественным образом, единственным пророчеством остался основанный на должности, вытекавший из благодати рукоположения, епископский пророческий дар[590].

Гидулянов вводит фигуру пророка как идеальный тип харизматической власти. Но этот тип проецируется им не только на раннехристианских харизматиков, но и на епископат, который обладает пророческим даром – не «естественным образом», а в силу рукоположения. Преемство новозаветных пророков и епископов оценивается в положительном ключе, а не как узурпация власти. Гидулянов в институционализации харизмы, причиной которой он указывает развитие монтанизма, видит упрощение процедуры рецепции учительствующего со стороны общины:

…так как харизма всегда связана с личным качеством харизматика, то все действия последнего нуждались в признании со стороны экклесии, которая тем самым указывала, что данное лицо – истинный харизматик и, как таковой, действительно, является орудием Бога. <…> Свободному экстазу, всегда связанному с вопросом о личных качествах и достоинствах носителя Духа, была противопоставлена должность[591].

Соответственно, поскольку харизма проявляет себя через должность, получаемую в рукоположении, которое совершает епископат, «то значит органом, через который непосредственно действует Святой Дух, является собор епископов»[592].

Публикуя свой текст накануне Всероссийского собора, Гидулянов откликается на предсоборные дискуссии и заявляет свою позицию в них. В контексте приближающегося собора он и обращается к проблеме рецепции в церкви:

…соборы древнего типа, первых веков христианства, состояли из епископов с одной стороны и собрания общины, экклесии – с другой. Взаимоотношение этих двух групп было точно такое же, какое существовало между харизматиками и собранием общины, экклесией. Присутствующий пророк или учитель вещал экклесии волю Божью, а последняя восприятием таковой свидетельствовала, что это слово учительствующего есть слово Божие и, как таковое, имеет силу для церкви[593].

Как действие носителя харизмы невозможно вне признания общины, так и соборные определения – вне церковной рецепции. Тем самым Гидулянов вводит концепт харизмы епископа, развивая тезисы Зома, но вместе с тем и ограничивает епископскую власть над общиной с помощью идеи церковной рецепции.

* * *

Тексты П. В. Гидулянова, в которых он развивал концепт харизмы епископа, представляют одну из попыток переосмыслить концепцию харизматической организации Р. Зома. В отличие от своих коллег, которые почерпнули у Зома концепт личностной харизмы, Гидулянов пытался опереться на него в ракурсе проблематики соборных институтов. Возникновение соборов Зом рассматривал как итог трансформации процедуры рецепции слов харизматика со стороны общины, но видел в этом процессе скорее деградацию церковного строя, – именно этот аспект Гидулянов попытался разрешить в своих работах, указывая на положительную сторону институционализации харизмы. Как харизматик был ограничен рецепцией общины, так и епископ как носитель харизмы – собором. Поэтому учительная харизма епископа, хотя и основывается на должности, исключает вместе с тем формализм права. Таким образом, концепт харизмы, примененный по отношению к власти епископа, актуализируется в контексте предсоборных дискуссий.